<…> в августе {1900} поехала опять в Италию; и, так как семья Высоцких проводила это лето на берегу моря, близ Пизы, в местечке именуемом «Марина ди Пиза», то я направилась туда, дорогой ещё остановившись на ночлег в Пистойе, где нашла чудесный собор. «Марина ди Пиза» была тогда ещё мало обстроена и потому более приятна — идиллична. Так как места в том доме, где квартировали Высоцкие, для меня не было, то они поместили меня в другом, не далеко от них, и я целый день проводила у них. Там я познакомилась и с женихом Нелли, итальянским офицером, Грилли, покорившим сердце неприступной красавицы, этой любовью превращённой из холодной сирены в простое, любящее существо женского пола, с мелкими заботами и работами. Пробыла я тогда в «Марине» недолго, больше проводя время компанией на берегу моря с прекрасным, песчаным пляжем
<…>
В половине августа {1906} я приехала в Марину-ди-Пиза, заранее списавшись с друзьями, уже построившими себе там небольшой дом (впоследствии разросшийся, с присоединением другого отдельно), вмещавший пока немногих; так что для меня помещение было в другом, очень хорошем пансионе, «Minerva», — подле. Очень я была рада найти и мою любимицу Мери, которая оставалась на зиму во Флоренции, где и я решила провести зиму. Туда я и отправилась раньше всех, именно в начале сентября с Альбини и приехавшей belle soeur В. А. Высоцкой. В половине сентября в пансион приехали Князья Волконские, отец и сын. Отец, Михаил Сергеевич (бывший товарищ министра народного просвещения), сын декабриста, связанного большой дружбой с декабристом Поджио, отцом В. А. Высоцкой, что соединило дружески и её с семейством Волконских, особенно с Михаилом Сергеевичем, каждую весну и осень, перед поездкой на зиму в Рим, навещавший В. А. во Флоренции. Старший сын М. С, — Сергей Михайлович, был (если не ошибаюсь, в конце девяностых годов) — Директором Императорских театров. Человек очень культурный, любивший и понимавший искусство, он сразу внёс свежую струю в затхлый воздух театральной сферы и мог бы быть инициатором новой эры, подчистив театральное болото от расплодившихся в нём вредных бактерий. Но человеку имевшему целью только искусство, а не личную выгоду, а при том не умевшему и не хотевшему ходить на задних лапках, такая борьба оказалась не под силу. Его порядки равномерной справедливости, оказались не у места там, где царило полное бесправие для лиц, имевших сильные зацепки: оставалось уступить или уйти… Князь Волконский сделал последнее и через два года взял отставку… <…>
Оба Волконские, отец и сын, чрезвычайно «породистые». Оба очень красивые, в высшей степени воспитанные, с чисто аристократическим пошибом. Старик очень любезный и разговорчивый; сын — очень сдержанный. Я не умела точно объяснить в нём эту сдержанность, то казавшаяся скромностью, то гордостью. Очень культурный, многосторонне образованный, он в противоположность людям, старавшимся при знании А-b-с, — уверить, что они знают не только v, но даже w, не только не старался показать, что его знания простираются чуть не до z, но бросал их, будто насильственно проскользнувши, — что и имело вид гордости. Очень, вообще, талантливый, прославившийся своими актёрскими способностями на домашних спектаклях трилогии Алексея Толстого; превосходный оратор и чтец, он в то время много занимался музыкой, как пианист, при силе виртуозности, много вкладывая в свою игру, изящества и вкуса. Было очень приятно, впродолжении этих трёх, проведённых ими в пансионе, недель, слышать его прекрасную игру, которой он посвящал много часов, начиная с утра, когда я, сидя в своей комнате, рядом с салоном, где стоял его инструмент, могла рисовать под эту игру