Аполлон Александрович Григорьев о Мадонне Мурильо

Катерине Сергеевне Протопоповой. 1857 г. Сент. 25. Вилла San Pancrazio

Пишу к Вам, как видите, не лениво, добрый друг мой Катерина Сергеевна, — но, принимаясь писать, жалею, что пишу теперь, а не неделю назад, когда я только что воротился из Citta dei fiori (города цветов), il Fiore d’Italia, т.е. из Флоренции, в каком-то лихорадочном опьянении, весь под влиянием Мурилловой Мадонны*, прелестнейшего города и полуистлевших мумий Медичисов, которых при мне выкапывали из земли <…> Флоренция — прелесть, и я так много благодарен ей за два дни лирического беснования, что и сказать не могу <…>
[* картина Б.Э. Мурильо, изображающая Богоматерь с Младенцем, выставлена в Галерее Питти во Флоренции]

Катерине Сергеевне Протопоповой. Флоренция. 1857 г. Окт. 20

Напишу же к Вам хоть раз в человеческом расположении духа, добрый друг мой… Я сейчас только возвратился из оперы, и вот два дни как я в лирическом состоянии от двух здешних опер, т.е. оперы театра Пéрголо и оперы театра Пáльяно, — от Мадонны Мурильо, от Флоренции вообще с её старыми палаццами, видевшими столько трагедий, с её тюрьмой Борджелло, видавшей столько казней, с её чудесами искусства, с её беспечною, разъедающею всё мирное спокойствие жизнью… … Знаю, что за лирическое состояние опять поплачусь я известным образом, но что нужды? День мой — и кончено…

С чего-же начать? Начну с Мадонны… Не думайте, чтобы я по сему поводу пошёл на pont aux ânes*, т.е. не ожидайте, чтобы я возвратился в любезное отечество знатоком и ценителем живописи, но орган для понимания этого дела, который был во мне решительно закрыт, вдруг во мне обозначился, да и как ещё! До страсти, до бешенства. По целым часам не выхожу я из галлерей, но на что бы ни смотрел я, всё раза три возвращусь я к Мадонне. Поверите-ли Вы, что когда я первые разà смотрел на неё, мне хотелось плакать… Да! это странно, не правда-ли? Этакого высочайшего идеала женственности, по моим о женственности представлениям, я и во сне даже до сих пор не видывал… И есть тайна — полутехническая, полудушевная в её создании. Мрак, окружающий этот прозрачный, бесконечно нежный, девственно строгий и задумчивый лик, играет в картине столь-же важную роль, как сама Мадонна и младенец, стоящий у неё на коленях. И это не tour de force [ловкий трюк] искусства. Для меня нет ни малейшего сомнения, что мрак этот есть мрак души самого живописца, из которого вылетел, отделился, улетучился божественный сон, образ, весь созданный не из лучей дневного света, а из розово-палевого сияния зари… Смотрел и смотрю я на неё и вблизи, и вдали и не надивлюсь только одному: простоте создания. Ничего подобного тем искусственным переливам света, которые занимают теперешних наших живописцев, — нет даже утончённости в накладке красок: всё создавалось смело, просто, широко… Но тут есть аналогия с Бетховенским творчеством, которое тоже выходит из бездн и мрака, и также своею простотою уничтожает всё кричащее <…>
[* банальные истины (буквально: мост ослов)]

Катерине Сергеевне Протопоповой. 1858 г.
Янв. 7

<…> Успел утром побывать в Питти. Муриллова Мадонна здорова и приказала Вам кланяться, но смотрела как-то испуганно-болезненно, должно быть, она, как я же, провела бессонную ночь и, вероятно, её беспокоила праздными и не совсем приличными речами соседка — жена Павла Веронеза <…>