Столь же важным памятником художественной культуры Флоренции, как фрески Мазаччио в Carmine, является музей Кастаньо, устроенный в трапезной упразднённого монастыря Sant’Apollonia. Фрески Кастаньо не только интересны, но под определённым углом зрения могут быть признаны и прекрасными. В творчестве Кастаньо мы имеем лучший образец того цельного, энергичного, порывистого стремления к новым идеалам, образец той концентрации художественных идей, которыми было так богато начало кватроченто. Чем дальше от рубежа столетий, тем менее ясны, менее отчётливы становятся очередные задачи искусства. Художественное творчество становится всё более и более делом профессиональным. В своих созданиях художники всё реже и реже открыто высказывают своё миропонимание и как будто из практического расчёта никогда не создают произведений, отражающих всесторонне их талант
Но в эпоху Кастаньо дело ещё не обстояло так печально. Среди современников, людей одарённых и энергичных, Кастаньо представляется наиболее цельной и сильной фигурой. Он проявил кипучую энергию и широкий размах во всех своих произведениях. В наблюдении этих характерных черт его творчества и заключается интерес ознакомления с фресками Sant’Apollonia
Для некоторых, быть может, Кастаньо любопытен только, как одна из ступеней в развитии искусства кватроченто. Историчность его фигуры затемняет всю яркую, чисто художественную значительность его творчества. Фрески Кастаньо — не только объект для изучения искусства, но в них жив до сих пор и дух художника. В стенах Sant’Apollonia вступаешь в живое общение с Кастаньо, с этой строгой, пожалуй, даже суровой, яркой индивидуальностью. «Тайная вечеря» превосходна по силе драматизма и по красоте каждой отдельной фигуры. С первого взгляда можно сказать, что этот художник принадлежит к тому типу мастеров, которые могут лично не нравиться, не удовлетворяя индивидуальному вкусу зрителя, но гениальную значительность которых должен признать всякий. По своему значению в истории искусства Кастаньо близко стоит к Мазаччио. Он, подобно последнему, изучал анатомическую структуру человеческого тела, но с излишней отчётливостью перенёс в свои произведения свою образованность. По своему характеру он сильно расходится с Мазаччио. Последний при всей энергии и обилии новшеств, внесённых им в искусство, остаётся чистым художником; он как бы всегда и всюду творит для себя, погружается в переживание чистой, абсолютной красоты. Мазаччио всегда мягок, душевно прост и тёпел. Не то — Кастаньо. Он в своей живописи уподобляется пророку; с жаром проповедует он только что открытую и изученную им анатомическую структуру человеческого тела; он погружается весь в изучение законов перспективы и часто ставит себе головоломным задачи, разрешая которые, скорее уподобляется учёному, чем художнику. Он забывает о красоте и приносит себя, как художественно развитую личность, в жертву проповедническому искусству. Кастаньо по темпераменту напоминает Савонаролу. Он всюду учит, всякий штрих его кисти, всякий поворот изображённой им фигуры, всякое её движение — это целая страница, целая глава нового художественного кодекса. И это учительство всегда связано у него с драматическим, страстно приподнятым чувством. Потому образы Кастаньо имеют что-то до жестокости резкое, а композиции всегда проникнуты или захватывающим душу зрителя тяжёлым настроением, или преувеличенной величавостью. Из упомянутой «Тайной вечери» очевидно, как просто и вместе как глубоко понимал Кастаньо сущность совершающегося действия. Апостолы изображены людьми простыми, бесхитростными, вышедшими из среды трудящегося народа, — крестьянами и рыбаками. Видно, как представлял себе художник не только психику окружавших Спасителя учеников, но и демократическую сущность Его учения. Но сам Христос далёк от традиционного изображения. Он мало прочувствован, Он не удовлетворяет нашему представлению о Нём. В Христе нет ничего не только божественного, но даже просто одухотворённого человечески-просветлённого