4434

<…> в Радзивилове, мы встретились с возвращавшимся из Италии графом Марковым, который немало нас удивил рассказом, что во Флоренции будто бы трава растёт на улицах, и что там почти не принято ездить в экипажах, а что все ходят пешком, даже с визитами <…> Из Вены в Италию мы потянулись на Итальянских ветуринах с лошаками, заменивших Немецких фурманов, и подвигались так же мешкотно как и прежде <…> Спустившись с Апенинов {tvt; по-видимому, в октябре 1817}, при въезде в Тоскану из Болоньи, мы все вышли из экипажей, близ села Пиетрамала, посмотреть на волканический {tvt} феномен. На гладкой поляне, без всякой растительности, из кратера, не более аршина в диаметре, выходило (и выходит вероятно и по сю пору), пламя узеньким язычком, вышиною, полагаю, с фут. Весьма странно, что края́ этого миниатюрного волкана не образуют никакой твердой коры выше поверхности всей поляны, и что самое пламя не увеличивается с годами Наконец, в начале Ноября (1817), мы добрались до Флоренции, после трехмесячного путешествия. Все нас изумляло: погода стояла такая, как у нас бывает в теплом Мае; везде цветы, а виноград, гранаты, огромные и сочные дули, сладкие ранетки, каштаны, ни по чем; в овощах, считающихся у нас роскошью в столь позднее время года, в цветной капусте, артишоках, кардонах*, свежем горошке и фасоли, такое изобилие, что ешь, не хочу. О соленых огурцах понятия не имеют во всей Италии; их заменяют свеже-просольные {tvt} оливки, очень возбуждающие аппетит. Апельсины плохо созревают во всей средней даже Италии и появляются только в Неаполе, но и там равняться не могут с Мессинскими и с Мальтийскими [*{редакторы} овощи, по вкусу напоминающие артишоки] Мы расположились первоначально в наилучшем отеле Шнейдера, на Лунгарно (т.е. на набережной реки Арно) у моста Каррайя, на углу длинной улицы, ведущей к Порта-Романа (Римской заставе). Во время месячного нашего пребывания нас детей допустили обедать за большим столом, пока мы не устроились на зимнюю квартиру. Временная эта привиллегия {tvt} весьма меня обрадовала. Вскоре после нашего приезда остановилась в том же отеле пожилая уже Авдотья Сильвестровна Небольсина. Русские путешественники были тогда редкостию, и, кроме нее и нашего семейства никого из соотечественников во Флоренции не было. Поверенным от нашего правительства (но не министром) был тогда при Тосканском дворе Алексей Захарович Хитровó (по общепринятому названию, Хи́тров), муж Елисаветы Михайловны, урожденной княжны Кутузовой, а по первому замужеству графини Тизенгаузен. Естественно, что мать моя и старшие сестры сблизились с семейством Хитровых. Молодые графини Екатерина и Дария (Дóлли) Федоровны Тизенгаузен только-что {tvt} начинали выезжать в свет и были во всем блеске красоты; но особенно поражала, даже меня десятилетнего мальчугана, пятнадцатилетняя графиня Дария Федоровна. Секретарем посольства был барон Ган, человек с хорошими манерами и наружностию (последнюю портил немного шрам во всю щеку). Он начал часто бывать у нас и однажды рассказывал нам об одном сверхъестественном обстоятельстве в их семействе. В деревенском их доме в Лифляндии висит с искони {tvt} цепь, одно звено которою само собою отделяется и падает, когда член семейства Ганов должен умереть. Рассказ этот так врезался в мою память, что с поступлением моем в Павлоградский гусарский полк, я, едва познакомившись с моим однополчанином Ганом (не бароном), спросил его, слыхал ли он об этой предсказывающей цепи, и он подтвердил мне рассказ своего однофамильца*