Потому ли, что передо мной выгоревшее от бездождья поле, потому ли, что нет горизонта и долго ещё не будет, — я вспоминаю каштановые леса Тосканы и ломанную линию аппенинских Альп
Линия очертила на небе фигуру лежащего человека, — голова на юге, ноги на севере, руки сложены на груди покойно. Человек занял весь горизонт, и эту горную цепь местные жители так и называют — Человеком. По утрам, когда воздух прозрачен, а солнце ещё не вышло из за гор, можно видеть и глаз Человека; говорят, что время и ветры просверлили большую гору, — но издали мы видим не гору, а только надбровную дугу в покое лежащего Человека
Путь к Человеку многодневен и труден; но если бы и решиться пойти к нему на поклон, — он раньше исчезнет, рассыпавшись горными вершинами, скатами, долинами и каштановыми лесами: не узнать, что было грудью, что казалось сложенными руками, что пологом, закрывшим ноги. Между бровью и подбородком — сколько часов пути по звериным тропам и высохшим руслам горных ручьёв? Никто этого не знает
Мы жили в небольшом горном селенье, как бы на сером острове среди каштанового моря. Дом припаялся к дому, улица сбегала лесенкой, и весь островок увенчивала прекрасная площадь, на которой уже не первый век высился ливанский кедр. Было в селенье всё, что считается нужным для счастья людского: старый храм, замок, почта, трактир, муниципия и лавочка, где продавались туфли, копчёная колбаса, керосин и открытки с видами
Однажды на площади выстроили кафедру и украсили её трёхцветными флагами. В воскресенье, напившись кофе из больших чашек и прослушав мессу, все мы, местное население, высыпали толпой на площадь, и тогда, дважды оступившись на шаткой лесенке, взошёл на кафедру толстый мужчина с большой окладистой бородой, в пиджаке, мягкой рубашке и большом рыжеватом галстуке, потому что он был кандидатом республиканской партии. Сам он был нездешний и приехал на автомобиле из Лукки
Попробовав, прочны ли доски кафедры, он сразу замахал руками и стал говорить — а мы слушали. Он знал, что наше селенье клерикальное и монархическое, а потому он доказывал нам, что республиканская партия не против монархии, а скорее, напротив, за неё, раз монарх хороший. Таким образом нет никаких препятствий выбрать его, тем более, что это для нас очень выгодно; если же выбрать его противника, монархиста, человека хотя и богатого, но отвратительного по нравственным качествам, то это будет для нас прямо гибелью. Мы не знали ни его, ни его противника и потому внимательно слушали, покуривая и сплёвывая на сторону. Он нас очень хвалил, называя лучшими гражданами Италии, и вытирал лоб и губы клетчатым платком
Тут же на площади был кабачек, около которого шумела толпа. В кабачке два человека раздавали какие то бумажки с обязательством выкупить их по пяти лир за каждую, если на выборах пройдёт противник говорящего с кафедры. И вообще они говорили, что в наших интересах выбрать монархиста, потому что он родом из нашего селенья, хотя и жил долго в Америке, где составил капитал. Главное дело — никому не будет отказа в мелком кредите, а мост через наш ручей он поправит на свой счёт сейчас же после выборов
Мы покуривали, совали в карман бумажки и слушали, что говорил адвокат из Лукки и что сулили агенты другого кандидата. Адвокат из Лукки, надорвав голос, указывал пальцем на кабачек и заклинал нас не поддаваться на жульничество и не верить ласкам и обещаниям. Республиканская партия такая мощная, что в два счёта построит нам самый отличный мост и проведёт воду в дома, что очень удобно. И вообще приятно будет увидать, как вскоре после выборов селенье наше расцветает и начнёт благоденствовать. И речь свою он закончил восклицанием: «Да здравствует Италия, да здравствует республика, да здравствует монархия». Спутники кандидата захлопали в ладоши, очень его одобрив, как человека лойального и беспристрастного. Мы расступились и проводили его глазами до автомобиля; а агенты, выйдя из кабачка, кричали ему вслед: «имброльоне», т.е. жулик. Сами они, кроме бумажек, раздавали и наличными, когда видели, что избиратель почтенный, не обманет