После мы читали, что республиканец провалился, а избрание монархиста было опротестовано за то, что слишком уж открыто раздавались деньги
Всё это происходило на площади, которая с одной стороны оканчивалась обрывом, а под обрывом шумело каштановое море вплоть до горизонта, где лежал Человек. Когда кафедру разобрали и унесли, площадь опять стала красивой, а ливанский кедр могучим. Им очень гордилось наше селенье
И вот, по тропинке, мы спустились в самую гущу каштанового леса. Было позднее лето, круглые мохнатые коробочки лопались и выбрасывали нам на голову блестящий коричневый орех с белым пятном. Было очень прохладно и сразу — и тихо и шумно, потому что лес был полон говора листьев и щебета птиц
Мы вышли рано утром, а к полудню дошли до горного монастыря. Другого такого монастыря вероятно нет на свете. Он врезался в отвесную скалу, по самой серёдке. Внутри, вместо одной из стен, была гранитная скала, неровная и необтёсанная. Кроме камня, в монастыре ничего не было, и камень не был шлифован. Издали монастырёк был похож на камею, — вырезать его и вставить в оправу. Монахов было очень мало, и все они улыбались, точно жили тут так себе, ради красивой шутки, для декорации; может быть, так и было. Вода у них была: из скалы бежал ручей прямо через одну из комнат
Был очень стар этот монастырь, — ведь сейчас таких красивых шуток не делают, и дорого, и не к чему, и охотников нет. Если бы ещё близко от большого города или железной дороги; а то некому было и приехать сюда полюбоваться — места далёкие и глухие
Монахи ничем нас не угостили, кроме ключевой холодной воды. Они не выделывали ни шоколаду, ни ликёра, как в других монастырях, где есть эвкалиптовые рощи. И у них не было музея. У них вообще ничего не было, кроме каменных постелей и изумительных картин природы. Вот где легко стать святым, если только не сбежишь раньше, чем над головой начнёт светиться венчик!
В другой раз, помню, мы посетили недалёкую от нас коммуну, которая называлась Барга ди Кастельвеккио. Она замечательна тем, что жил близ неё в своём домике прекрасный итальянский поэт Джованни Пасколи, года два перед этим умерший. Поэт — профессор — учитель. Но прежде всего и больше всего, поэт, настоящий, чистый, чуждый города, хотя был он, кажется, болонским профессором. В стихах своих он передавал пенье птиц и шум каштанов. Как жаль, что нет у меня под рукой его книжек: его стихи звучат мелодично даже для незнающих языка Тосканы
Когда мог и сколько мог — он жил в своём маленьком именье, вдали от жилья, в стороне от селенья. Здесь, в домике, он и умер на руках сестры, которая делила с ним старость и одиночество. Когда он устал жить и сомкнул глаза, — она похоронила его в той комнате, где он работал, и обратила комнату в домашнюю капеллу. Рядом, за стеклянной дверью, была её комната, в которой она осталась жить навсегда
Каждый день, на закате (но ведь нужно знать закаты горной Тосканы!) она садилась за рояль и играла реквием и любимые пьесы покойного брата. В этот час и домик, и сад, и все места, куда доносились звуки рояля, наполнялись поэзией, миром и великой святостью: замолкали люди и даже птицы, которых он так любил
В саду, на наружной стене комнаты, где покоился прах Джованни Пасколи, где покоится он и сейчас, сделана надпись на мраморной доске. Когда то я списал её, но сейчас помню только первые слова, обращённые к плющу, которым обвит весь домик. Это — слова самого поэта; он просит оставить плющ свободно расти и окутывать стену, потому что это плющ покоя и забвенья