Для художников этой эпохи «Тайная Вечеря» была настоящим несчастьем. Влияние Леонардо оказалось губительно в искусстве. В судьбах ломбардской школы оно перемешало все карты, перепутало все дороги и не только создало ряд беспомощных рабских подражателей, но и успело сбить с толку таких остро-своеобразных мастеров, как Брамантино и таких мощных талантов, как Гауденцио Феррари. Высоко одарённый, но слабовольный Содома сделался также его жертвой
В произведении Леонардо умерщвлено всё то, что составляло прелесть кватроченто: грация его несовершенств, романтизм его недомыслий, таинственность его непробужденности и сладостность его невыговоренности. На стене Ченаколо, в результате многолетних усилий великого ума всё было додумано, доделано, досказано до конца. Здесь был подведён итог кватроченто и подведён тогда, когда оно вовсе не могло этого ожидать. Отрава, расточаемая искусством Леонардо, была выделена его несвоевременностью и преждевременностью -типическими болезнями гения. Когда Леонардо приступил к написанию «Тайной Вечери», Беноццо Гоццоли ещё расписывал детскими своими картинками Кампо Санто в Пизе, Ботичелли заплетался в беспомощных композициях Сикстинской Капеллы, Гирляндайо ещё не успел приступить к своим флорентийским фрескам, Микельанджело был десятилетним мальчиком, Рафаэль и Андреа дель Сарто лежали в колыбелях. Ещё был жив Пьеро делла Франческо; ученики его, Мелоццо да Форли и Лука Синьорелли писали лучшие свои циклы; в Венеции едва расцветали лишь Беллини и Карпаччио; Мантенья работал над «Триумфом Цезаря» в Мантуе, и Эрколе Роберти царствовал в Ферраре. Кватроченто достигло, казалось, своей кульминации в тот самый момент, когда Леонардо всей силой гения интеллекта и воли обрекал его уйти в прошлое
По странной случайности человек, в котором было гениальным всё: малейшее движение мысли и руки — попал в Милан, житейски радостный и обильный, успевающий отлично во всяких ремёслах, но никогда и ни в чём не поднимающийся до гениальности. Катастрофа, неизбежная при этой коллизии, обрисовалась благодаря тому с особой наглядностью в миланской живописи конца XV — начала XVI века. Но катастрофично по существу было влияние Леонардо и для всей Италии кватроченто. Одна Венеция каким-то чудом избегла его. Повсюду в других местах «весёлое ремесло» живописца было принесено в жертву гениальности. Рафаэль и Микельанджело поспешили занять вакансии гениев, учреждённые может быть и не совсем для них сознанием чинквеченто
Будучи разрушительным началом для кватроченто, Леонардо не оказался источником лучших свойств последующей эпохи. Какой-нибудь Перуджино остался в этом смысле гораздо более плодотворным со своим инстинктом пространственности и чувством архитектурности. «Тайная Вечеря» не прошла бесследно для чинквеченто, но от неё как раз чинквеченто и усвоило закон, написанный словами в одной из рукописей Леонардо. «То человеческое изображение» — говорит он — «достойно наибольшей похвалы, которое лучше всех выражает страсти души». Чинквеченто стало стремиться к выразительности, и, чем больше архитектурность его композиций ограничивала движение фигур и выразительность жеста, тем с большей настойчивостью искало оно выразительности в лице
Величайший соблазн Леонардо был в том, что он ввёл в итальянскую живопись лица не только выразительные, но и выражающие нечто вполне определённое. Лица «Тайной Вечери» доставляли такое удовольствие его современникам, потому что каждый мог их читать, дешифрируя скрывающуюся за ними психологию. Это было целым открытием. Для всяких посредственностей обозначилась новая цель живописи, гораздо более достижимая для них и для толпы зрителей. Лицо не осталось само собой разумеется на том высоком уровне духовности, на котором умел давать его Леонардо. Оно упало до вульгарного и мелочного понимания. Взывая к милостивому вниманию толпы родились тысячи, то свято, то грешно улыбающихся ломбардских и флорентийских головок