В один тёплый августовский вечер 1921 г., когда в особняке на Собачьей площадке чекисты арестовали весь Комитет помощи голодающим, членами которого мы оба были, Павел Павлович вдруг (с опозданием) появился около дома.
— Куда, куда ты? — крикнул я ему в окно. — Уходи, тут…
Но он ухмыльнулся (… «ну, Боря, что там…»), не замедлил шага. Неторопливо опуская левое плечо по-литераторски, перешагнул заветную черту, отделявшую нас от свободы.
— Чего там… будем вместе
И первую ночь на Лубянке, в камере «Контора Аванесова» мы провели рядом, на довольно жёстких нарах. В третьем часу привели молодого Виппера, книгу которого «Тинторетто» я купил здесь в прошлом году, и тотчас вспомнил ту ночь и как Павел Павлович сонно приподнялся, посмотрел на вошедшего, опять усмехнулся, сказал:
— Ну, вот, вот и ещё…
Отодвинувшись слегка, указал ему место с собою рядом
Те немногие дни, что мы провели в тюрьме (нас скоро выпустили) не были ещё особенно скучны. Для развлечения — себя и других — мы читали лекции: Муратов о древних иконах, я что-то по литературе, Виппер по истории
В 22-м году я едва не умер — от тифа. Как и ближайшие мои, Павел Павлович тяжко переживал это
Верю, что добрым душевным устремлениям близких я и обязан почти чудесным выздоровлением
* *
*
С 22-го года почти все мы, «верхушка из Москвы», оказались за рубежом. Тут пути скрещивались, расходились, опять встречались. Берлин, Рим, Париж. В Риме он и остался. Писал по истории искусства, позже перебрался в Париж, выпустил по-французски «Русские иконы», по-итальянски «Фрате Анджелико», затем книгу о готической скульптуре
В «Возрождении» писал небольшие, острые иногда политические, всегда своеобразные и никакого отношения к Италии не имевшие статьи. (например, превосходно написанный «Русский пейзаж») Впрочем, «несвоеобразного» вообще ничего не мог ни говорить, ни писать. С этим умнейшим человеком, которому ничего не надо было объяснять, можно было соглашаться или не соглашаться, но никак не приходилось его упрекать за «середину», «золотую»: он всегда видел вещи с особенной, своей точки. Один из оригинальнейших, интереснейших собеседников, каких доводилось знать
Дух некоторой авантюры завлёк его в Японию, он писал и оттуда. В Токио оказался без средств, едва добрался до Сан-Франциско, но в Америке сейчас же оправился, стал читать лекции — и вернулся в Париж, точно странник какого-то собственного произведения
В Париже поселился уединённо и начал огромную новую работу: историю русско-германской войны 1914 года!
Однажды, зайдя к нему, я спросил:
— Ну как, много написал?
— Да-а… порядочно. Я сейчас на две тысячи пятнадцатой странице.
— А всего сколько будет?
— Думаю, тысяч пять. То есть моих, писанных…
Хоть и «писанных», всё-таки я подумал: однако!
Но вторая война прервала этот труд. Он переселился в Англию, к которой всегда имел пристрастие. Знал язык, любил литературу её. Кроме классиков, ценил Уолтера Пэтера, Вернон Ли (книга её вышла по-русски в переводе Е.С. Муратовой). Считаю, что и к Италии у него был родственный с англичанами подход
В Лондоне написал — как бы вспоминая юношеские свои опыты — часть истории самоновейшей войны (в сотрудничестве с г. Аллен. Если не ошибаюсь, опять русско-германской её части) — это уже по-английски
Годы войны провёл в Лондоне. Бомбардировки, под конец летающие V 2 измучили и его сердце, и нервы. К счастью, удалось перебраться в Ирландию, в большое имение друзей, в тишину, сельское уединение
* *
*
Перед первой войной Павел Павлович раскопал удивительного англичанина XVIII века — Бекфорда, написавшего на французском языке полу-роман, полу-сказку «Ватек»: редкостную по красоте и изяществу вещь. «Ватеком» этим меня пленил. Мы с женой перевели текст. Муратов написал вступительную статью, и в конце 1911 года, в Риме у Porta Pinciana, я держал уже корректуру «Ватека» — пред глазами моими поднимались стены Аврелиана, за которыми некогда Велизарий защищал Рим