Всякому туристу и чужестранцу, справляющемуся в первый день приезда своего во Флоренцию о роде жизни, о препровождении времени и достопримечательностях города, всякому непременно будет сказано: «поезжайте в Кашины!» И действительно, Кашины* стоят того, чтоб их посетили проезжие иностранцы… мало того, чтоб полюбили их и посещали каждый день, следуя обычаю и моде флорентинского общества. Каштановая аллея, перевитая гирляндами вечно зелёного плюща, ведёт от самого города к живописно расположенному парку, состоящему из других широких аллей и одной пространной площадки, или приличнее сказать, муравчатого поля, которое служит средоточием всем дорогам и дорожкам, к нему примыкающим. Тут, летом и зимою, с трёх часов пополудни, сходится и съезжается всё, что имеет довольно времени или достатка, чтоб пожертвовать несколькими часами своему удовольствию. А в Италии у кого же нет времени? Какой бедняк не пользуется преимуществами достатка, наслаждаясь солнцем, воздухом и возможностью поспевать по образу пешего хождения всюду, куда люди богатые переправляются в своих экипажах?
[* Кашины, парк у въезда во Флоренцию]
Разнообразен и чрезвычайно замечателен вид Кашин в самый развал стечения толпы, разнородной и разнохарактерной
Тут и тяжёлые четвероместные кареты, расписанные двойными гербами и везомые четвернею «à la d’Aumont»*, с двумя форрейторами вместо кучера, или à grandes guides [на широкую ногу (e.n.)] совсем без форрейтора, но с двумя передовыми лошадьми на длинных постромках, остающихся в руках и распоряжении кучера, вместе с возжами дышловых. Обыкновенно в таких, немного торжественных рыдванах, восседает какая нибудь вдовствующая маркиза или графиня, с непременной собачкой, с необходимым причетом компаньонок, аббата, иногда и ещё одного лица мужеского пола и почти равных с нею лет, которого незавидная должность состоит в держании на коленях упомянутого «kin’gs Charles» или же шпица, а в руках — флакона со спиртом, или муфты, или веера, смотря по погоде и по времени года. За каретою важно сидят лакеи в чулках и башмаках, иногда напудренные, всегда обшитые позументами по швам, с кокардою из лент, соответствующих цветом фамильному гербу; эти слуги большею частью таких же степенных лет, как сама барыня. Далее четвероместное ландо, набитое миссами, самопроизвольно пожаловавшими себя ледиями, беленькими, розовенькими, сладенькими, приторными; летом они обыкновенно в бархате и шерсти, с меховым боа около шеи; зимою на них непременно соломенные шляпы, с зелёными или синими вуалями. Разумеется — это Альбионки не высшего модного круга, а выселенки из дальнего Шайра или Квартль-гиксайд, хотя впрочем и самый аристократический «high life»** не спасает от безвкусия и неумения дам одеваться к лицу и сообразно со временем года и часом дня. За этим рассадником красоты следуют целые кавалькады вершников, на кровных скакунах, и дам в изысканных амазонках
[* выражение связано с именем Луи-Мари-Селеста д’Омон, графа, одного из французских щёголей и законодателей мод периода Великой французской революции (e.n.)]
[** Высшая жизнь, градусом больше и важнее несколько опошлившегося уже теперь выражения: FASHION, означающего всё то, что в моде или по моде]
Потом являются щегольские, низенькие каретки новейшего изобретения, запряжённые серыми или вороными конями в лёгких и красивых шорах, с камелиями или розами, прикреплёнными к их наглазникам. У кучера также букет в петлице; таковой же и у лакея, одетого просто, но изящно, в штиблетах и цветных эксельбантах. Загляните в дверцы этих экипажей — вы непременно увидите в них хорошенькое женское личико, в свежей и нарядной шляпке: это либо путешественница, принадлежащая лучшему обществу какой нибудь европейской столицы, либо тосканская уроженка, дама, носящая одно из тех благозвучных и мелодических имён, которые уже давно знакомы вам из истории прежних веков, или из современной хроники блестящих салонов. Редко на панелях кареты увидите вы герб, скорее вензель с короною, по которой тотчас узнаете — какой нации и какому разряду титулованных особ принадлежит промелькнувшая мимо вас дама. Об заклад бьюсь, что вы побежите за каретою, в надежде ещё раз полюбоваться прекрасною незнакомкою: так миловидною, так привлекательною покажется вам свободная небрежность её позы, утончённая и щеголеватая простота её движений, полных этой неуловимой и непереводимой итальянской «disinvoltura» [непринуждённость (e.n.)]. Тотчас видно, что этой женщине не твердили каждый день, в продолжение десяти или пятнадцати лет: держись прямо! сиди смирно! так должна себя вести благовоспитанная барышня! За то она и сидит себе в своей карете полулёжа, протянувши вперёд стройные свои ножки. За то и смотрит она на вас с радушною улыбкою, затем-то вы и преследуете её жадными взорами. Она знает, что хороша, чувствует, что вы это заметили: она вам благодарна и не мешает ею любоваться, не сердится, не отворачивает от вас жеманно и спесиво своей стройной головки, чтоб показать притворный гнев разобиженного достоинства. Напротив, она в душе своей убеждена, что Бог дал ей невинную красоту на радость ей самой и добрым людям, и спокойно пользуется правом показывать эту красоту, не спрашивая — к какому званию и кругу принадлежит дерзкий прохожий, осмелившийся остановить на ней свои взоры
e.n. — примечания А.М. Ранчина по изданию 1991 году