А за нею опять скачут верхом нетерпеливые поклонники различных племён, целое Вавилонское столпотворение по свету разнородных их наречий. А там спешат в перегонку лёгкие, игрушечные экипажи, придуманные капризом или странностью английских и французских спортсменов — тильбюри, одноколки, фаэтоны, тондемы, американки, и всё это запряжено кровными, лихими рысаками, увенчанными цветами, всё это парадно, изящно, благовидно, всё это управляется седоками во цвете лет, одетыми по последней моде, весёлыми, живыми, говорливыми. Возле них жокеи-невидимки — так они крохотны и малы — напудренные, разодетые, раздушенные на славу; у них букеты за петлицей, белые перчатки и в руках хлыстики, блещущие позолотой и дорогими каменьями
На середине площадки экипажи останавливаются, строятся группами и рядами; мужчины подъезжают или подходят к знакомым дамам; дамы высматривают одна другую, обмениваются поклонами, улыбками, иногда поцелуями, пущенными на лету по ветру одним движением ловких пальчиков. От такого поцелуя должно делаться страшно наблюдателю, если он мало-мальски философ и моралист, знакомый с женскою натурою: какая язвительная злоба иногда изменнически таится под этою явною ласкою!…
Обыкновенно на этих раутах под открытым небом подмечивается, улавливается, слагается и передаётся ходячая хроника Флоренции. Опытные люди усматривают, где и как стоит знакомая всем карета, кем окружена, и к вечеру комментарии дополняют более или менее тайный смысл подмеченных примет. Но что за шум и крик непрестанно и без умолку преследуют всякого прохожего или проезжего с самой минуты появления его на площадке? «Ессò fiori, ессò fiori, signor!… Ecellenza, prenda questi fiori, sono bellissimi!» (Вот цветы, вот цветы, купите, барин!… ваше превосходительство, ваше сиятельство, возьмите мои цветы, они чудно хороши!) Целые десятки продавщиц разных лет преследуют оторопевшего иностранца, цепляются за его платье, хватают его руки, насильно навязывают ему свои букеты, всегда дрянные и завядшие. Горе тому, кто покажет вид, что намеревается купить хоть один из этих пучков фиалок, из угождения к пламенным глазам пригоженькой торговки, вдвое горе ему, её ли он нечаянно вынет кошелёк с серебряными монетами: его не выпустят из рук, покуда не опустошат кошелька — он будет ограблен, измят, стеснён этими докучницами, в больших круглых соломенных шляпах, докучницами, из которых многие и стары, и гадки. Новый Орфей, истерзанный руками новых Фракиянок, он оставит у них, если не кости свои, по крайней мере фалды кафтана или поля невинной шлипы!… Одно это невыгодное нашествие отравляет удовольствие, которого нельзя не найдти на гулянье в Кашинах. Но иначе гулянье было бы уже слишком очаровательно!
Ещё дальше, в узкой аллее, огибающей канавку, которая имеет притязание на название речки, тому лет пять, около четырёх часов по полудни, всегда можно было встретить человека среднего роста, немолодых лет, с важною физиономиею, гуляющего тихо и уединённо: то был король Иероним Бонапарте, меньшой брат Наполеона, бывший обладатель вестфальского престола
Но вот съезд гуляющих редеет. Кареты покидают свои места и сперва медленно, потом быстро и шумно катятся по разным направлениям в город. Кавалькады исчезают одна за другою. Пешеходы, особенно молодая знать, идут прохладиться в красивый павильон кофейни, обиженный неблагозвучным прозванием «coffe house». Коффегауз, чисто английское слово, перенятое Итальянцами у своих британских гостей, слово, над которым они как-то странно и жалко ломают свои языки, не созданные природою для выговора варварских звуков того разнокалиберного наречия, где на одну гласную приходится по семи согласных жёстких букв, да и те как-то глотаются сквозь зубы!
e.n. — примечания А.М. Ранчина по изданию 1991 году