В отделанной деревом столовой уютно, мягкий свет, милые хозяева. Оба они не красавцы, но красивы, их озирает свет тонкого интеллекта. Большие печальные глаза Сапори, кажется, блестят от слёз радости. Он любит свою Джульяну, свой дом, свою Флоренцию, он любит Италию
— Вы любите Чайковского?
— Да, это наш величайший композитор.
— А мы его считаем своим, западноевропейским. Если говорить о русских композиторах, это скорее Римский-Корсаков…
— Может быть, но я люблю Чайковского
Переходим в кабинет. По стенам полки с книгами, во всю длину комнаты — стол XIV века. Очень удобный, на него можно уложить десятки книг. Потолок поддерживают коричневые балки неторопливых времён Средневековья. Подхожу к окну. Напротив — церковь Санта-Мария Новелла. Бьёт колокол
— Здесь был штаб восставших чомпи…
— О, вы видите Италию глазами итальянца. Я тоже люблю Флоренцию, но, увы, придётся ехать в Милан, где я работаю ректором коммерческого университета Боккони. Вы смотрите книгу Мелиса? Да, огромный кирпич! История бухгалтерии всех времён! Разве может один человек знать историю всех времён? Да вот смотрите, а впрочем, нет, напишите мне девятку и тройку, как их писали в XIV веке. Вы же это знаете! — Пишу. Девятку с маленькой головкой и длиным хвостом
— Чудесно! — вскакивает Сапори из-за своего стола. — А Мелис путает девятку и тройку. Вот смотрите, как он прочёл этот счёт. А вы не пишете истории всех времён, а знаете это. Вот вам Мелис
Экзамен сдан. Садимся. И Сапори внимательно и вежливо редактирует мою статью, присланную в сборник к его юбилею.
— Здесь, мне кажется, не совсем точно. Но, может быть, я ошибаюсь. Давайте проверим!
Берём его публикацию, проверяем. — Да, профессор, я ошибся, неверно сложил.
— Ну, спасибо, дорогой друг (caro amico), а я думал, что вы, sovietici, упрямы и не признаёте никаких своих ошибок.
— Наоборот, профессор, признаём и благодарим за исправление.
— Ну, спасибо, вы меня порадовали.
Дарю Сапори русские сигареты, а Джульяне — баночку чёрной икры.
— О, я никогда не пробовала чёрной икры.
— А я один раз ел её у сенатора Донини, он привёз из Кремля
Получаю гору книг Сапори. Дарю ему свою с надписью, совершенно искренней:
«Патриарху историков экономики Италии, профессору Армандо Сапори от его благодарного ученика из Советской России».
Он тронут: — Джульяна, смотри, что мне написали
В вестибюле прощаемся. На стене — чёрная ростра венецианской гондолы.
— Это ростра XIV века, настоящая, — говорит с гордостью хозяин. Он любит добротные красивые вещи прошлого и людей того времени, своих предков, которые делали всё при помощи трёх средств: умения, труда и таланта. Так гласит устав цеха художников Сиены. Это — девиз самого Сапори, и он, потомок сиенцев, пишет свои труды этим же способом
Смотрю на чёрный изгиб носа гондолы:
— Да, в ту эпоху умели прекрасно делать всё, что было нужно человеку… кроме атомной бомбы.
— О! О! Бомба. Одна бомба может погубить всю Флоренцию, — говорит Сапори.
— И весь Ленинград, — говорю я
Жмём руки. Слёзы блестят на глазах у старого Армандо Сапори.
— Прошу прощения, что я оторвал у вас так много ценного времени.
— Вы принесли мне ценное время, — говорит он, и в искреннем порыве обнимает и целует меня. Итальянцы сентиментальны, но я чувствую, что мы сошлись с ним искренне, что я люблю его как человека и как учёного