Между прочим, стихотворение «Наполеон на Эльбе» вызвало пристальный интерес как современников Пушкина, так и исследователей его творчества. В своё время приятель поэта Владимир Раевский высмеял в мемуарном отрывке «Вечер в Кишинёве» этот текст:
Один во тьме ночной над дикою скалою
Сидел Наполеон!
<…> Ну, любезный, высоко же взмостился Наполеон! На скале сидеть можно, но над скалою… Слишком странная фигура!
И, к дальним берегам возведши взор угрюмый,
Свирепо прошептал:
Вокруг меня всё мёртвым сном почило…
Ночью смотреть на другой берег!
И спящих вод прервётся тишина?..
Волнуйся, ночь, над эльбскими скалами
Ну, любезный друг <…> На Эльбе ни одной скалы нет! Не у места, <как> если б я сказал, что волны бурного моря плескаются о стены Кремля или Везувий пламя извергает на Тверской*
[* Раевский В.Ф. Вечер в Кишинёве // А.С. Пушкин в воспоминаниях современников«: В 2 т. М., 1974, т.I. с.369. Возможно, именно под влиянием такой критики Пушкин не включал поэму «Наполеон на Эльбе» в собрания своих стихотворений. В. Белинский назвал это произведение «забавно-детским» и предположил, что оно написано под воздействием поэзии Василия Жуковского (Белинский В.Г. Полн. собр. соч.: В 13 т. М.: Изд-во АН СССР, 1953-1959, т.7. С.279)]
«Критика Раевского по-своему совершенно точна», — замечает историк и пушкинист Виктор Листов, автор блестящей статьи «Миф об „островном пророчестве“ в творческом сознании Пушкина»*
[* См. сб.: «Легенды и мифы о Пушкине», С.-Петербург, «Академический проект», 1994. с.193]
Наблюдательный Виктор Семёнович оценивает слова Раевского, как опытный литературовед. Я же как журналист могу засвидетельствовать обратное: точным является именно описание Пушкина, возможно, знавшего, что Наполеону, чтобы бежать с Эльбы, пришлось спускаться с почти отвесной скалы!
Впрочем, следует лишь поблагодарить В. Листова, привлёкшего внимание к никем ранее не изученной проблеме, а именно к особому значению, которое придавал Пушкин острову, как уединённому месту, самим Провидением предназначенному для высокой поэзии и пророчеств. Не случайно с понятием острова связан не только «Наполеон на Эльбе», одно из ранних пушкинских стихотворений, но и то, которое мы привыкли называть духовным завещанием поэта, — знаменитый «Памятник». В его рукописи есть авторская помета: «1836 авг 21. Кам. остр». Речь идёт, как поясняет и потом убедительно доказывает В. Листов, не просто об адресе «Каменный остров», где Пушкины жили на даче, но о символическом понятии острова, перекликающемся с названием новозаветного острова Патмос, где писал свои пророчества Иоанн Богослов
И уже не Наполеон Бонапарт, а сам Александр Пушкин стоит на высокой скале, один на один со «свободной стихией». Кажется, что именно об этом говорится у Бориса Пастернака в триптихе «Темы с вариациями»:
Скала и шторм. Скала и плащ и шляпа.
Скала и — Пушкин. Тот, кто и сейчас,
Закрыв глаза, стоит и видит в сфинксе
Не нашу дичь: не домыслы в тупик
Поставленного грека, не загадку,
Но предка: плоскогубого хамита,
Как оспу перенёсшего пески,
Изрытого, как оспою пустыней,
И больше ничего. Скала и шторм*
[* Пастернак Б.Л. Стихотворения и поэмы. М. — Л., 1966. С.161]
Поэт у моря, как французский император перед египетским сфинксом или на вершине Эльбской скалы…
О неожиданном сближении «Наполеона на Эльбе» с «Памятником» упоминал ещё Б.В. Томашевский, указавший в работе «Строфика Пушкина», что во всём наследии поэта больше нет строфы «Памятника» — шестистопного ямба с перекрёстными рифмами, где последняя, четвёртая строка усечена до четырёх стоп и завершается мужским слогом. Из этого правила, указывает Томашевский, есть только одно исключение: завершающая строфа лицейского стихотворения 1815 г. «Наполеон на Эльбе»*
[* Пушкин. А.С. «Исследования и материалы». М., Л., 1958. т.II. с.76]