Миллионеры отдали бы за неё свои миллионы, государства вступили бы за неё в кровавую распрю, — но не это нужно было Джоконде. Её любовь к Италии была больше и мучительнее простой любви к родине. В её страстной любви была ещё жажда мести. Никто не похищал её у Италии: её продали, оценив на деньги её красоту и бессмертие. Увидать вновь Флоренцию, улыбнуться ей неразгаданной ещё улыбкой и вновь уйти, и уже навсегда, — вот месть великая и сладкая!
Винченцо не знал, как пришла ему дерзкая мысль украсть картину в Лувре. Два чувства в нём говорили: желание вернуть Италии то, что у неё, — как он думал, — отнято, и надежда на то, что такой его подвиг Италия сумеет отблагодарить. Разве те, кто ушли оружием вернуть Италии Триполис и остров Родос, — преступники? Разве сограждане не оценят его патриотического подвига? И разве не назовёт его героем Матильда, с которой он, награждённый и обеспеченный до старости премией за геройство, спокойно скоротает свой век в родной деревне под Миланом?
И однажды, под вечер, он решился; знал, что идёт на риск, но не знал, откуда в нём такая уверенность в успехе. И когда план его удался, он, крепко заперев дверь своей комнаты, долго и боязливо смотрел на картину, вынутую из-под блузы
«Это она стоить миллионы? — думал он. — Нет, моя Матильда лучше!»
Погладил грубой рукой маляра слегка потрескавшийся слой краски, не догадываясь о своём дерзком святотатстве. Чтобы не помять картины и скрыть её от любопытства соседей, переложил её листами картона, обвязал разорванной чистой рубашкой, скрыл тряпками углы и подсунул под тощий тюфяк кровати
А на другой день весь мир волновался, негодовал, строил предположения, высказывал догадки; по всем веточкам мировой телеграфной сети бежали одни слова: «Пропала из Лувра прекрасная Джоконда!». Читая свою обычную бульварную газетку, Винченцо думал:
«Значит, правда, что она; стоить миллион! Вот будут рады на родине! Но нужно выждать, пока уляжется эта кутерьма»
Иногда он изумлялся сам себе:
«Неужели это я, Винченцо, переполошил целый мир? Простая же эта штука! Или и впрямь я герой?»
Прошли два года, но про Джоконду не забыли. Многим и многим рисовалась сладострастная картина: в потайной, изолированной, особо убранной комнате загородного коттеджа в покойном кресле сидит старый фанатик-миллиардер; перед ним на простой подставке из простой тёмной рамы смотрит та, которую ищут напрасно. Только ему принадлежит её красота, только он имеет вход в этот храм. Стоить ему захотеть, — и совершится величайшее святотатство: он бросит на пол творение Леонардо и будет топтать его ногами. И никто не придёт на помощь Монне-Лизе, его невольнице, рабыни его капитала!
А было так. Вечером, поужинав в народном кабачке, возвращался домой рабочий Винченцо Перуджа. Усталый от дневной работы, он бросился на постель, в тюфяке которой была запрятана украденная картина. Иногда, встав поутру, он осматривал, целы ли швы на тюфяке. Раза три ему приходила мысль полюбоваться на своё сокровище. Он запирал на ключ дверь, зажигал лампу, осторожно вынимал из тюфяка картину, разглаживал рукой и подолгу смотрел на непонятно сложенные губы Монны-Лизы и на её чутко-спокойные руки. Позже он сам смастерил для неё рамку, так же бережно уложив её между досками. Но всегда, глядя на неё глупо-изумлёнными глазами, особенно на её причёску, Винченцо с прежней уверенностью говорил себе: «Матильда лучше. Руки у неё не барские, но лицом свежее. А эта — совсем жёлтая»