Я запомнил надолго золотую Тоскану. Я запомнил флорентийские ночи, эти лёгкие, неслышные ночи в городе, остывающем от жары, нежный хмель золотого Орвиетто, которое утрами привозят виноградари с гор в плетёных бутылях, и тогда бубенцами и бляхами отзванивают флорентийское утро изукрашенные горбоносые мулы
Я запомнил весь этот город, меловую белизну его камня, слепящего глаза, щёлканье бичей извозчиков, их белые огромные полотняные зонты, зелёные ставни, за которыми сумрак и как бы полдневная любовная тишина, гусиные голоса такси и автобусов отелей, поглощающих день за днём иностранцев. Для иностранцев — часы музеев, отели и автобусные ванны, которые принимают они дважды в день, листая город, как страницы Бедекера
Но настоящая Флоренция там, куда не заезжают эти автобусы, потому что в старой Флоренции нет музеев и мрамора площадей и эта Флоренция — город труда, мелких ремёсел, маленьких остерий и сумрачных узеньких улиц. Мутный песочный Арно уходит под пролёты мостов, под древний Ponte Trinità, и глина его берегов видела галльские войны. Здесь — лавочки антикваров, сонеты Петрарки в красном сафьяне в окне, и на мосту в предвечерний час стоят простые люди и смотрят на несомую воду. Лёгкий ветерок шевелит петушиные перья шляп итальянских солдат, и тогда видишь под лихими полями загорелое лицо простого крестьянина и бедного деревенского петуха, который скромными перьями своего хвоста должен осенять воина историческим героизмом
Здесь, за Арно, живая Флоренция, и здесь, за Арно, в солнечный праздничный день видел я театральное действо, подлинную Comedia dell’Arte над пёстрою ширмочкой бродячего петрушечника. Петрушечник шёл по городам, сегодня он здесь, через три дня в Перруджи, и далее — путь на Рим. Он шёл со своим бродячим театром, со своими Скарамушами и Панталоне, отбивавшими друг другу носы и распевающими чудесные канцонетты. Эти канцонетты напевают все итальянцы, потому что предполагается, что у каждого итальянца есть голос, нежнейший, сладчайший тенор, — и в июльский горючий полдень пел петрушечник за ширмочкой арии, Панталоне над ширмочкой прижимал деревянную ручку к груди и закидывал голову, и тогда появлялась Бригелла, которую вызывал своей арией Панталоне, и петрушечник пел арию Бригеллы нежнейшим меццо-сопрано, потому что Бригелла была согласна на всё
И на зрелище сходились люди, сходились простые люди и дети, зелёные ставни приоткрывались, полуодетые супруги смотрели сверху, и все кругом слушали арии и чмокали языками, восхищаясь этим искусством артиста. Это был настоящий, народный итальянский театр, настоящее зрелище, Comedia dell’Arte под открытым небом, в ней принимали участие дети и итальянские солдаты, выпущенные в праздник из казарм, и супруги из-под приподнятых ставень, все чмокали языками и выли, когда Скарамуш начинал бить Панталоне палкой по голове, и слушали мечтательно арии и подпевали им
Так и осталось это во мне — белая флорентийская площадь, зелёные ставни окон, пёстрая ширмочка бродячего комедианта, вся простодушная эта театральная толпа, и звон чентезимо в бубен маленькой девочки с пламенными тосканскими глазами, в которых захлебнётся современем не один ротозей. «Здесь на площади, — подумал я, — как много дал бы современный актёр за такой приём, за такую свою игру на зрителе», и я пожалел о тяжеловесности нашего духа, отвыкшего нюхать солнце и запахи земли
Я был один в этом городе и я пробродил в нём весь долгий и знойный праздничный день. Вечерами за Арно, по ту сторону, горят огни, город хочет казаться не провинциальным, в городе гости — иностранцы, и надо походить на шумный и порочный город. Но на мосту через Арно стоят люди и смотрят на воду; это те же люди, которые утром смотрели петрушку на площади, и им не перед кем притворяться в пороках: позади лежит их Флоренция, тишайшая, летом — лёгкие ночи в Тоскане, и виноградники на горах обещают хороший сбор. И Арно бежит, уходит, как векà