Я жил во Флоренции в дни итальянской весны. Мутные волны Арно, помнящего галльские войны, гений Джиотто, стремительно взнесённый легчайшей сквозной кампаниллой собора, просторы тосканских высот, посылавших вечерами своё дыхание на весенне-затепленный город, — сопутствовали моему одиночеству. Я много блуждал по отдалённым и узеньким уличкам города, стоял на мостах, следя за беловатой водой, и заходил остужаться от солнца в прохладные музеи и церкви. В сумрачном баптистерии Санта Кроче, где на фресках Джиотто рассматривал я неумелый пейзаж, сменивший недавнее золото примитивов, ко мне подошла женщина. Она была невысока, очень бледна, с милым и неправильным лицом, как бы не искушённом в понимании молодой своей прелести, и с удивительною и достоверною простотой она попросила меня помочь ей уехать из этого города. Она предположила во мне соотечественника и назвала себя французской актрисой, обманутой антрепренёром. Мне захотелось помочь ей вернуться в Париж, простота её голоса, сдержанность одежды и жестов женственно убедили меня, и я пообещал те малые деньги, которые были ей нужны для возвращения на родину. Я вернулся в свой одинокий номер с окнами на тёплую и графитно-пустынную площадь, попытался вернуть себя к размеренным будням своего итальянского бытия, но почувствовал вдруг, что новая и беспокойная сила нарушила мою тишину. Этой силой была женщина, которая просто подошла ко мне в баптистерии, которой бескорыстно захотел я помочь, и назначенная встреча с которой встревожила меня иным уже чувством
Я жил в одиночестве эту итальянскую вёсну, ни с кем не деля вечеров и блужданий, и маленькая французская актриса, обманутая в чужом городе антрепренёром, показалась мне очаровательной возможностью заполнить хотя бы на единственный вечер просторное одиночество младости. Я дождался сумерек и огней и пошёл к скучающему в прожитых веках дворцу Питти. Женщина уже дожидалась меня, она потерянно темнела на широкой и по-весеннему пустующей площади перед ним, и недавняя решительность, с какой подошла она ко мне днём, казалось, оставила её. Всё же голода и насторожённости своего отчуждения не могла она скрыть. Мы пошли отсюда, с площади Питти, по узеньким уличкам старой Флоренции. Я убедил свою спутницу вскоре несложною повестью о днях моих итальянских скитаний, — и мы зашли в недорогой ресторанчик разделить вечерний наш голод и общее одиночество. Мы сдружились уже через час в этом скромном подвальчике, пропахнувшем вином и оливковым маслом и сохранившем под своими сыроватыми сводами память многих лукавых встреч и похмелий. Просторная пролётка извозчика под белым огромным зонтом, тропически прикрывавшим ночное тосканское небо, приютила нас далее, увозя в тишину пустынного города. Неспешно отстукивала подковами лошадь по старым камням, широкая спокойная площадь Микель-Анджело с задумчивой бронзовой статуей возникла как бы над городом, проросшем в ночных перспективах золотым позументом огней, Мы проезжали площади и узкие улички средневековья и мосты через Арно. Лицо моей спутницы, белевшее в парусиновой тени, казалось мне простым и прелестным, и лёгкий хмель молодого вина забвенно и примирительно сопровождал нас и эти часы. Маленькая актриса вошла в моё одиночество, — и весь этот вечер, и весь другой день затем пропели мы как бы в лихорадке тревоги, застигнутые неистовым ветром на пути. Пламя свечей недвижимо и оранжево, почти в готическом средоточии, стерегло тишину моей комнаты в третий тот вечер, когда по молчаливому и неотвратимому сговору ожидал я её у себя
Я сидел на окне, смотрел на оранжевые миндалины свечей, незримо текущие вверх; прохлада вечерней Флоренции широко и полно входила в раскрытые окна. Мне хотелось продлить ожидание, и я не торопил время. Часы на башне медлительно и музыкально пробили четверть и половину, и я сидел и ждал. Я прождал три удара затем, отодвигавшие пройденный час, и на выпрямленной стрелке повисла тревога. Площадь была пустынна, скучно и скрипуче проходили пустые трамваи, и стрелочник с фонариком бегал передвигать стрелку. Ещё через полчаса я ходил по номеру, прислушиваясь к каждому стуку шагов, высовываясь в окно. Свечи догорали, ещё больше тревожа своей полыхающей бесполезной романтикой, я потушил их и зажёг казённый удручающий свет электричества. В одиннадцать я вышел из дома и бесцельно пошёл по улице. Флоренция засыпала в этот час. В кафе на площади ещё сидели люди, и в барах с гулом варили кофе в сверкающих дымящихся машинах. Я трижды, четырежды прошёл по улице и с воспалённой надеждой нанял извозчика на ту отдалённую уличку, где жила она на самом верху дешёвого пустого отельчика. С убийственной медлительностью отстукивала подковами старая лошадь, привыкшая к неторопливым обозревательским выездам. Швейцар отеля, итальянец с ведром стоячих по последней моде матрацно-жёстких волос, ещё более наполнивших меня безнадёжностью, восхищённо сказал, что синьора уехала с поездом в девять. Это было невероятно, совершенно необъяснимо и оскорбительно. Лютые чувства, знакомые столь всем отверженным, забушевали во мне. Я вернулся назад, я выбросил тосканские розы, залившие увядающим запахом цветочного тлена мой номер, и грядущее одиночество здесь показалось мне нестерпимым. Я уехал из этого города уже день спустя, зелёная тишина венецианских лагун уверенно и примирительно омыла забвением эти флорентийские чувства, — ибо в Венеции легко забывать и незачем грустить. Так кончилась для меня весна во Флоренции