Чтобы почувствовать, как некогда сильно бился пульс жизни во Флоренции, нужно пойти в San Lorenzo. Здесь всё живо говорит об историческом прошлом города. Когда-то, вероятно, поражавшие своею стройностью и лёгкостью колонны и своды церкви теперь как-то отяжелели, состарились, утратили свою былую приветливость. Большая тёмная церковь вся проникнута грустью
У San Lorenzo до сих пор нет фасада. Когда-то Микельанджело был занят измышлением для этой церкви внешней законченности, но так он и не разрешил этой задачи. Неуклюжая, тяжёлая масса San Lorenzo теперь так застроилась снаружи, что остался виден один лишь входной фасад, стоящий во всей нетронутости своей кирпичной массы. Мне лично нравится это отсутствие у церкви фасада: это придаёт San Lorenzo вполне индивидуальную физиономию. Законченность, художественная цельность San Lorenzo выразилась в несуразном, хаотическом нагромождении пристроек к основному ядру церкви, в строгом простом двухэтажном chiostro. В кишащей вокруг его стен людской массе, в оживлённом торге, точно на восточном базаре, совершающемся на прилегающей к San Lorenzo площади и в узких переулках кругом него, как бы воскресла Флоренция эпохи Медичи
Внутри много жизни храму придаёт обилие частных часовен-алтарей. Отсутствие их во флорентийском соборе сообщает последнему какой-то официальный, репрезентативный вид. В San Lorenzo мало живописи. Главный художественный интерес заключается в работах Донателло и его современников ваятелей. Из часовен самая значительная так называемая «старая сакристия», построенная Брунеллески. Это классическое создание эпохи раннего Возрождения — лёгкая, воздушная, математически простая, во всех своих частностях законченная постройка. Иное впечатление производит усыпальница герцогов Флоренции из семьи Медичи. Когда входишь в это огромное, светлое, венчающееся главным куполом собора сооружение, сразу чувствуешь, что здесь место упокоения подлинных династов. Высокие стены и пол часовни сплошь покрыты дорогими мраморными плитами всевозможных оттенков, но, благодаря удивительному при составлении рисунка подбору цветов, это изумительное богатство не режет глаза. Впечатление от комбинаций зеленовато-серых и красно-коричневых тонов мрамора очень покойно и величественно. Этот покой достигнут полным отсутствием белого мрамора и золота в убранстве часовни. Во всём сооружении нет блеска, а есть только спокойная величавость
Совершенно иное, почти противоположное, впечатление получаешь от усыпальницы Юлиана и Лоренцо Медичи и от лестницы библиотеки. Та и другая — создание Микельанджело. Только здесь, в стенах San Lorenzo, после Сикстины снова чувствуешь всю гениальность Микельанджело. Гробницы Медичи, архитектура часовни и вестибюля перед библиотекой могут быть созданиями только гения. Вообще гениальность Микельанджело яснее всего должна была проявиться в области архитектуры. В архитектуре он менее всего был связан и прошлым искусства, и требованиями натурализма. Природа и для Микельанджело была вдохновительницей, первообразом его живописных и скульптурных созданий. В архитектуре он мог дать свободу своим отвлечённым идеям и стремлениям. Здесь, благодаря его колоссальному темпераменту, все оковы с него падали. Для Микельанджело не существовало внешних законов, он творил из себя, стихийно, бессознательно, как бы дерзко насмехаясь над всем установленным. С гениальной лёгкостью и простотой разрешает он задачу помещения огромной, тяжёлой лестницы в небольшое пространство вестибюля перед библиотекой. Не чувствуешь здесь ни крошечных размеров помещения, ни тяжести и крутизны лестницы, как будто не существует между тем и другим пропорционального противоречия. Микельанджело не хочет признать тесноты помещения: смелостью своих приёмов он как бы расширяет вестибюль, уменьшает лестницу. Забываешь, что лестница теряет свою фронтальную парадность, и не видишь неуклюжего её поворота на первой площадке. Всё вместе производит впечатление чего-то массивного, но живописно-величественного. Здесь, на лестнице Lorenzian’ы, мы стоим перед созданием гения, сумевшего в одном мощном порыве формулировать новые веяния искусства. Ведь это — начало нового стиля, это — место рождения стиля барокко. В этой лестнице уже чувствуется вся подвижность и текучесть масс, беспокойство и страстная напряжённость форм. Здесь отсутствуют расчленённость и линеарная ритмичность основных контуров, которые составляли красоту отжившего стиля. Всё сводится теперь к получению одного цельного, импозантного впечатления. Но, конечно, Микельанджело не создал ни здесь, ни в усыпальнице Медичи форм, исчерпывающих характер нового стиля; ещё не пришло время, когда прекрасное стали видеть только в колоссальном, фальшиво бесконечном и безмерно пышном