Сильнейший из возможных художественных контрастов — это сопоставление фресок Кастаньо с одинокой во Флоренции фреской Перуджино
Голгофа, Распятие — кажется, что может быть более драматического, более торжественно-значительного! Свинцовые тучи и на их фоне три креста, пики и шлемы римских солдат, рыдающая Богоматерь, апостолы. Движение, подавленная скорбь, тревожное ожидание чего-то страшного, катастрофического. Вот каким настроением проникнуто большинство изображений Голгофы. Ничего подобного у Перуджино. Всё, что изображает он, прямо этому противоположно
При входе в небольшую часовню сразу поддаёшься очарованию дивного пейзажа, свежей, ласкающей взор зелёной дали. Щедрой рукой художник разлил в изображённой природе ликующую весеннюю радость. Пейзаж находится в явном противоречии с содержанием фрески. Кажется, будто Перуджино, работая в чужой ему Флоренции, вложил в пейзаж всю свою тоску и привязанность к любимым далям Умбрии. Во фреске пейзаж прекрасен, нет ему равного в живописи той эпохи! Зритель непроизвольно совершенно погружается в созерцание, забывает содержание фрески и отдаётся только ласке воздуха, света и простора. Вероятно, автор сам настолько увлёкся созданием этой спокойной картины природы, вложил в неё столько труда, что забыл о совершающейся трагедии. В ландшафте преобладает светлое, покрытое лёгкими облаками небо: оно занимает добрых три четверти поверхности фрески. Как трогательны прозрачные, стоящие в молодой листве филигранные деревца и уходящая вправо тропинка, наивно влекущая мысль зрителя всё дальше и дальше от раздумья над смыслом только что совершившейся драмы. Вдали видна прозрачная вода не то озера, не то реки. И на таком идиллическом фоне как-то одиноко, грустно, без суровой значительности стоит Распятие и на особых полях изолированные фигуры святых. Как-то не замечаешь того, что здесь происходит, — так всецело поглощён весенним настроением, природой, которую внезапно остро почувствовал здесь, стосковавшись по ней от долгого пребывания в каменных стенах Флоренции
{По Италии. М., 1914}