Совершенно иное впечатление выносишь из Ogni Santi. Здесь всё надумано и только внешне согласовано. Критика считает эту фреску одной из лучших работ художника, она будто бы много выше фрески в San Marco. Согласованием живописи с данными архитектуры трапезной, помещением Иисуса и Иоанна для полной симметрии по обе стороны свода, а Иуды — спиной к зрителям, так, что он собой делит всю фреску на две равные части, и размещением апостолов попарно, торжественно, будто каждая пара живёт своей жизнью, ведёт свою частную беседу, Гирландайо достиг большой ясности и простоты, но вместе и мертвящей холодности, бессодержательности обшей картины. Одни из апостолов как будто задумались о совершенно постороннем и, удобно подперши голову рукой, надолго застыли. Во фреске не чувствуется центра, нет ни объединяющего действия, ни настроения
Эпоха Гирландайо — это не эпоха Кастаньо. В конце XV века не мог художник претендовать на это звание только потому, что владел кистью и красками, не мог он в произведении, создаваемом для публики, только заниматься разрешением интересных технических задач. Но больше этого Гирландайо, повидимому, дать не мог; не мог он «обновить» искусства. Общаясь с его произведениями, мы должны искать в них не личности художника, а совершенно иного, чего-то объективного. Когда Гирландайо берётся за повествовательный сюжет, когда, как в Santa Maria Novella, он рассказывает отдельные, точно фиксированные эпизоды из жизни и черпает для этого материал из окружающей его обыденной флорентийской жизни, — он становится приятен, в своём роде даже прекрасен. Здесь он прост, естественен. У Гирландайо много вкуса для передачи подробностей флорентийского быта, много любви к жизни, в нем есть душевная мягкость. Тонкой, характерной линией передаёт он движение женских фигур и остро-угловатую красоту тогдашних модниц, как из бронзы отливает тяжёлые складки их одежд. В таком повествовании Гирландайо чувствует себя дома, он спокоен, и это спокойствие передаётся его живописи; отдельные эпизоды в его фресках трактованы с почти эпическим величием, с благородной размеренностью темпа. В подобных фресках отчётливо выступает основной характер дарования Гирландайо: умение художественно строить картину, «красиво» заполнять её пространство, не перегружать содержанием и деталями. В изображаемых лицах Гирландайо даёт портреты людей своей эпохи. В этих фресках он поднимается высоко над уровнем современной ему живописи, и ему становится под силу не только портретное искусство, но и умение придать совершающимся действиям наивную убедительность, оставаясь, впрочем, всегда в пределах жизни и быта флорентийской буржуазии
Гирландайо заслуживаешь, как художник, полного внимания. Он даёт возможность проникнуть в подробности быта тогдашней Флоренции и своими человечески простыми повествованиями о жизни святых не уязвляет ничьего религиозного чувства. Гирландайо никогда не претендует на большее, чем может дать, и в этом его сила. Он не впадает в ложную религиозность, не пишет никогда святых в момент экстаза, не насилует своей природы и остаётся всегда простым гражданином. Он понимал жизнь по-земному, не чужд был, вероятно, деловитости и практичности, хорошо вёл свои дела, искал выгодных заказов, писал для Медичи и Торнабуони. Но Гирландайо оставался, вероятно, всегда мягким, понимающим чужое горе человеком, любящим ближних. Таким он смотрит на нас со стен Santa Maria Novella и Santa Trinità