Старая Сьена, консервативная Сьена, но в ней заложены силы, заставляющие ощутить в ней неувядаемую юность
Ещё раз и уже в последний:
Quant’è bella giovinezza
В Caffé greco (такое кафе есть не только в Риме) мы провожали В.А. Голованя. Речей произнести мы и здесь не сумели. Но натянутости не было, и я думаю, что Владимиру Александровичу было среди нас хорошо в эти прощальные часы. Cum tacent clamant
В художественном магазине меня заинтересовал иностранец, рассматривавший снимки carbone*. В нем чувствовался знаток. По-итальянски он говорил хорошо. По его уходе я спросил продавщицу, кто он. «Это синьёре Йоргенсен». При этом имени я вскочил и побежал за ним следом. Я проследил, в каком отеле он остановился
[* Карбоновые снимки, один из способов пигментной печати, в котором используют в качестве пигмента жжёную сажу (от этого и название). Процесс был запатентован во Франции в 1855 Альфонсом-Луи Пойтевином. Пик популярности снимков carbone пришёлся на 1870-1910-е гг. (e.n.)]
Йоргенсен — датчанин, в юности поклонник Брандеса, радикал. Италией он увлёкся так, что прожил в ней долгие годы. В особенности его привлёк Франциск Ассизский. Его книга об Poverello нам была хорошо известна*
[* книга Иоганна Йоргенсена о св. Франциске Ассизском вышла 1907 г. на датском, в 1909 — на французском, 1910 — на итальянском (e.n.)]
Я сообщил padre, что Йоргенсен в Сьене. Сейчас же было послано ему приглашение провести с нами вечер. Я всё боялся, что он не придёт. Но Йоргенсен пришёл. Иван Михайлович просил его рассказать что-нибудь о его работах над францисканством, предварительно ознакомив его с нашими интересами. Йоргенсен рассказал нам, как ему открыла Франциска Умбрийская долина. Как почувствовал он Серафического отца в Карчери, под вечнозелёными дубами*. Всё это очень важно, очень нужно. Но это не главное. Лучше всего он понял Poverello, сидя осенним вечером в кафе у себя на родине, в Копенгагене. К столику подошёл нищий. Йоргенсен, не глядя на него, подал ему несколько оре. Нищий поблагодарил и побрёл дальше. Тогда Йоргенсен подумал, так ли поступил бы Франциск. Вслед за этим он встал, догнал нищего, взял его под руку, усадил с собой за стол и разделил с ним свой ужин. (Тема «Люцерна» Л. Толстого**)
[* монастырь под Ассизи (e.n.)]
[** рассказ «Из записок Д. Нехлюдова. Люцерн» (1857, (e.n.)]
Вот в этом преодолении всех условностей, в этом простом подходе к человеку, братском подходе и заключается францисканство
Йоргенсен замолк. Наступило молчание. Подали ужин. Мы пригласили нашего гостя отужинать с нами. К нашей радости он согласился. После ужина он, держа ещё вилку в руках, как-то застенчиво сказал, ударяя ей по тарелке: «Среди вас мне вспомнилась моя юность. Вы ведь все русские. Русские! Как много это значит для меня. Тургенев, Толстой, Достоевский, Чехов — ведь это мои учителя. Они первые открыли мне глаза на глубину жизни. Я пью за великую русскую литературу!» Нужно было отвечать. Но как? Мы поглядывали на padre. Он молчал, ему хотелось, чтобы откликнулись его ученики на эти слова датчанина. И снова нас выручил Георгий Эдуардович. Он не мог правдиво сказать что-нибудь подобное ни о датской литературе, ни об искусстве, ни о науке. И всё же он нашёлся. «Вы сказали о своей юности. А я могу начать с детства. Сказки Андерсена — лучшая книга русского ребёнка. Кто из нас не плакал над гадким утёнком? Кто не радовался его превращению в прекрасного лебедя? Скандинавская литература приобрела наибольшее у нас значение. Ибсен, Стринберг, Гамсун, Гейрестам. И, наконец, датчанин Банг, столь близкий нашему Чехову. Пью за великую скандинавскую литературу!» Петри нашёлся: датскую литературу он отождествил скандинавской
e.n. — примечания и переводы редакторов издания