Чтобы сохранить в себе возможность наслаждаться тем, что может дать Флоренция, я сильно сократила для себя программу осмотров; но мне можно было не жадничать, так как я заранее решила на возвратном пути остаться здесь не три дня, как полагалось по нашему маршруту, а неделю или полторы, расставшись со своей группой (ибо далее мой путь лежал не в Москву, а в Швейцарию). В первый же день, совративши со стези долга кое-кого из слабых духом товарищей, из тех, для кого слово «фрески» уже начинало становиться кошмаром, я пошла, вместо церквей, в сады Боболи, которые бывают открыты, как я вычитала в путеводителе, всего дважды в неделю. Тут с высокой площадки Бельведера, засаженной розами и гвоздиками, мы любовались окрестными холмами и ушли только тогда, когда сторож сообщил нам, что сады запираются на ночь
После ужина ожидала нас лекция о Джотто и св. Франциске Ассизском. Откровенно говоря, итти на неё очень не хотелось: и устали, и впечатлений было так много, что хотелось лучше поделиться ими друг с другом, и успокоиться как-то трудно было после всего виденного и прочувствованного. Однако, отчасти по чувству долга и вежливости, отчасти из любопытства, пошли послушать. Лекция происходила в одной из наших небольших столовых, и группа в 50 человек не могла там поместиться. Расположились и в корридоре у открытой двери. Кому не хватило стульев, тот сел на полу, рассчитывая, что так ещё удобнее, без шуму можно встать и уйти. Разсчеты эти оказались напрасными: А.С. так захватил свою пёструю и усталую аудиторию и так сумел заразить её своим собственным энтузиазмом, что никто не ушёл до самого конца (правда, лекция была не длинная). В следующий вечер мы слушали очерк истории Флоренции, а на третий день большинство послушалось голоса природы, требовавшей отдыха, и предалось изучению современной Флоренции и потребляемого ею мороженого в кафе Гамбринуса. Нужно сказать, что во Флоренции при изобилии духовной пищи, вопрос телесного питания обстоит довольно скверно. В «Маренго» нам давали не всегда съедобные кушанья, так что в среде нашей опять воскресла легенда о том, что итальянская кухня признает только деревянное масло; а в съедобных блюдах иногда попадались посторонние примеси, вроде обрывков верёвки или кусочков дерева. Эти предметы мы представляли М.А., пресимпатичной барышне, заведывавшей нашими материальными нуждами, и она вызывала к своему столику юркого хозяина, который готовь был протестовать, удивляться, обещать всё, что угодно, но на следующий день кормил нас ничуть не лучше. Приходилось бороться с этим злом своими силами: кто имел возможность, покупал какую-либо провизию в кондитерской или фрукты, которые тут довольно дёшевы; устраивали сообща солидные чаепития с колбасой и т.п. ингредиентами; попробовали маленькой компанией пообедать в другом ресторане, о котором с похвалой отзывался печатный путеводитель, но оказалось не особенно дёшево и весьма скверно. Десятая группа рассказывала нам, приехав в Рим, что в Маренго их кормили так плохо, что они почти бойкотировали ресторанчик и стали бегать ужинать куда-то в иное место. Вероятно, эта героическая мера подействовала на хозяина, потому что, когда мы попали во Флоренцию на возвратном пути, стол был много лучше, а главное опрятнее. Под гнётом большой порции искусства и малого количества еды, многие экскурсанты приуныли и стали вздыхать по Венеции, по тамошней сравнительно привольной жизни и сытным обедам, как евреи по египетским котлам с мясом. Помимо всего прочего, резкие эффекты Венеции были понятнее нашей неподготовленной публике, нежели тонкая прелесть Флоренции. Группа разделилась на сторонников того и другого города, но венецианцев, приходится признаться, было много больше. Проникнувшись духом протеста, один из противников Флоренции вступил в ярый спор с Р.И., когда та предложила оставить без внимания какой-то барельеф, так как скульптор допустил при лепке его крупный погрешности против правил искусства, и высказал много горьких, как ему казалось, истин, нелестных для памяти Джотто, Фра-Анджелико и других художников, расписывавших церкви и монастыри или украшавших их скульптурой. Некоторые присоединились к нему; венецианцы слушали с сочувствием, флорентинцы с негодованием. Спор продолжался и за ужином. Вызванное им оживление свидетельствовало только о том, что многие экскурсанты так устали от груды непереработанных впечатлений, что даже как будто озлобились на самое искусство и обрадовались случаю дать исход этому раздражению. И отдохнуть от этого было не легко; я знаю некоторых членов нашей группы, которые в Риме положительно не в силах были смотреть какие-либо картины и с трудом заставили себя пойти в Ватикан