В следующем десятилетии {90-е годы XIX века} начинается для Италии в нашей литературе четвёртый период, и, думается, после этого нового обращения к ней, не столь пламенно-восторженного, как в дни Гоголя, но, может быть, более настойчивого, внимательного и широкого, Италия никогда не уйдёт больше из поля зрения русской духовной жизни. Для нового соединения русской литературы с итальянскими темами чрезвычайно многое сделано двумя писателями, привлечёнными в 90-х годах великой фигурой Леонардо, — Мережковским и Волынским. Италия дала Мережковскому целый ряд стихотворений, несколько исторических рассказов и вторую часть трилогии. В его «Леонардо» не слишком много итальянских картин, всё тесно связано там с мыслями и делами людей. Фигура Леонардо как бы заслонила для Мережковского даже Италию. Но в этом хорошо написанном романе есть местами удивительно яркое и заставляющее верить чувство итальянской жизни эпохи Возрождения. Важнее всего, конечно, то, что близким и живым написан здесь образ самого Леонардо и что едва ли не понять он вернее в этом романе, чем в более специальном труде Волынского. Не разделяя общих взглядов Волынского, мы никогда, разумеется, не забудем заслуги этого писателя, первого из русских писателей, написавшего замечательную книгу на великую итальянскую тему. Не только обширность задачи и самостоятельность его исследования внушают глубокое уважение, но также и — что всего дороже — подлинный энтузиазм перед избранной им темой
Пример Мережковского и Волынского не остался одиноким. За ними последовали другие из числа писателей создавших ценность «Мира Искусства» и «Нового пути». Кроме нескольких итальянских стихотворений, Зинаида Гиппиус написала очерки «На берегу Ионического моря». Тогда же вышла превосходная небольшая книжка Перцова — «Венеция». Тогда же Розанов печатал в «Мире Искусства» часть своих «Итальянских впечатлений», которые вышли позднее отдельной книгой. В этой странной и такой чисто-русской книге не слишком много Италии. Её автор, чувствующий с единственной в своём роде глубиной уклад русской жизни, далее и в Италии всегда как бы повёрнут лицом к России. Не только его мысли, но даже и взоры его обращены домой. Он не был свободными странником; есть что-то похожее на «отпуск» в его досуге и на «отлучку» в его путешествии. Но слеп будет тот, кто не заметит и в этих страницах «Впечатлений», особенно там, где Розанов соприкоснулся с античным, алмазов мысли чистой воды и черт гениального воображения
Италия должна была воскреснуть в новой русской поэзии, глядящей иногда с такой любовью и благоговением во времена Пушкина. Итальянские мотивы встречаются у К. Бальмонта. Прекрасные стихи о Венеции написаны Ал. Блоком и В. Брюсовым. В «Кормчих звёздах» Вячеслава Иванова есть ряд «итальянских сонетов», есть Laeta, написанные в Риме, как отзыв на Овидиевы Tristia. Темы Вячеслава Иванова — Адриатика, озеро Неми, Субиако, произведения Рафаэля, Леонардо и Микель Анджело, «фиалкокудрые» Сиракузы и, наконец, тот лес близ Равенны, La Pineta, который навсегда связан с воспоминанием о последних годах жизни Данте
Если понадобилось бы найти черту, роднящую между собой повествователей, писавших об Италии в этот последний, четвёртый, период истории её в русской литературе, то такой чертой можно счесть их любовь к Флоренции. И этот признак отличает их от их предшественников. Флоренция не существовала для нашей литературы ни в пушкинские, ни даже в гоголевские времена. Первые пространные замечания о ней можно встретить лишь в статье Каченовского и в «Досугах» Буслаева. Флоренция стала художественной святыней для нас прежде всего как родина Леонардо. И у Мережковского встречаются первые образы Флоренции. «Облик Флоренции вырезывался в чистом небе, подобно заглавному рисунку на тусклом золоте старинных книг, — облик единственный в мире, знакомый, как живое лицо человека»