«Леонардо заметил, что у каждого города, точно так же, как у каждого человека, есть свой запах. Ему казалось, что у Флоренции это — запах влажной земли, как у ирисов, смешанный с едва уловимым свежим запахом лака и красок очень старых картин»…
Флоренция навсегда останется отечеством гуманизма, — религии ценностей, созданных творчеством человека. Она внушила настоящий культурный энтузиазм одному из представителей гуманистического течения в русской науке. В очерках флорентийской культуры Гревса автор обращается к «идейному путнику», к «паломнику по святым местам человеческого творчества». И он умеет направить его не только к историческим и художественным примечательностям, но и к пониманию самой души Флоренции. Для характеристики чудесного города Гревс берёт у Тэна определение «полный» и «прекрасный», добавляет к ним признаки «индивидуально-своеобразный и жизненно-бодрый». — «Хорошо бы, — говорит он далее, — прибавить ещё — глубокий и сдержанно-ласковый, располагающий к интимному общению»
В одном из русских писателей новейшего времени, Б. Зайцеве, Италия и особенно Флоренция пробудили строй мыслей и чувств, напоминающих по своей напряжённости, по высоте звучащей в них душевной ноты разве только одного Гоголя из всей нашей литературы. Зайцев писал об Италии в рассказе «Спокойствие» и в очерках «Флоренция», «Сьена», «Пиза», «Фьезоле», рассеянных в разных журналах. И во всём, что он писал, есть, по его же словам, «вечное опьянение сердца» Италией
Как и Гоголь, ещё проезжая Швейцарией, он уже чувствует «играние в груди» и повторяет: «скоро уж, скоро она». Как для Гоголя, для него светел первый итальянский ветер, и воздух Италии — это «дивный Божий воздух, изумительная лёгкость духа». И только «звезда» его это не Рим, а «прекрасный город Флоренция», «светлая, розовая, божественная Флоренция, Киприда Боттичелли с гениями ветров и золотыми волосами». Дни во Флоренции — это особенные дни для него: «предстоит блаженное процветание в свете, художестве и нерассказываемой прелести — нельзя никогда забыть их». — «Тлен не может коснуться этого города, ибо какая-то нетленная объединяющая идея воплотилась в нём и несёт жизнь» — «Память о вечерах во Флоренции связана с лучшими часами жизни. В них есть та острая сладость, которая — на границе смерти и когда человеческий дух потрясён и расплавлен настолько, что он, как двугранный меч, равно чуток к восторгу и гибели. „Хорошо умереть во Флоренции“ — ибо больше всего любил её при жизни, и она несёт тебе экстаз и тень могилы»
Путешественник по Италии встретит многое из того, о чём писал Зайцев. Он разделит его чувство осенней ясности, звонкости и просторности, внушённое улицами Пизы, и его думы об исторической судьбе этого старого города. «О, гордость, предательство, беда и даже унижение, и в то же время величие какое-то природное нигде не чувствуется так, как здесь»
«Со смутным чувством покидаешь Пизу; кого-то полюбил здесь и что-то навсегда в ней поразило тебя — никогда этого не забудешь. Точно заглянул в озёра какие — глубокие и скорбные, на дне которых нечто нерассказываемое». Он испытает вместе с ним, как на высотах Фьезоле «от ширины веселеет дух, взыгрывает светлой радостью; что-то божеское в этом ослепи-тельном расстилании мира у ног; точно дано видеть его чуть ли не весь — и кажется, что стоишь на высотах не только физических. Так пьянеют, вероятно, птицы, летя с гор». И вместе с героем его «Спокойствия» он узнает близость чужой страны, Италии, говоря вместе с ним: «Да, я в чужой, но и в своей стране, — потому что все страны одного хозяина, и везде он является моему сердцу. И здесь я его чувствую»
{Образы Италии. Том I. Третье издание. Научное Слово. Москва. MCMXVII. Типо-литография Т-ва И.Н. Кушнерев и Ко. Пименовская ул., соб. д. All’ amicizia di B.K.Z. dedico questo libro, — un ricordo dei giorni felici (посвящение Борису Константиновичу Зайцеву)}