На живописнейшей площади Монтепульчиано, перед собором, есть древний источник о двух колонках, несущих архитрав с гербом города. Гриф Монтепульчиано и лев Флоренции, знаменитый Мардзокко поддерживает щит с надписью «Gloria Tuam» {Слава Твоя}. Другой Мардзокко возвышается на столбе при в’езде в город, знаменуя владения Флоренции, подобно тому, как лев Сан Марко свидетельствует в Вероне или Брешии о господстве Венеции. Не этими только проконсульскими львятами заявляет о себе Флоренция на крайнем южном пределе своих завоеваний. Войдя в собор Монтепульчиано видим мы части раз’единенного в XVIII веке одного из прекраснейших надгробных монументов флорентийского кватроченто. Донателло и Микелоццо работали над ним в лучшую свою эпоху, и чудом каким-то, тем чудом, какое посещает искусство лишь в его счастливейшие дни, сравнялись флорентийские скульпторы в дивной энергии и свежести рельефов с энергией и свежестью рельефов и статуй архаической Греции
Флоренция таким образом прислала в Монтепульчиано благороднейшие insignia* своей власти — не без трудов впрочем, если буквально принять один из литературных эпизодов гуманизма. Уроженец Монтепульчиано, секретарь папы Мартина V, Бартоломео Арагацци заказал великим флорентийским ваятелям этот монумент за двенадцать лет до своей смерти. Огромная стоимость заказа, двадцать пять тысяч скуди, поразила воображение современников. Язвительные гуманисты отнеслись весьма беспощадно к такой жажде посмертной славы, проявленной разбогатевшим папским секретарём. В послании к Поджио Браччиолини Лионардо Бруни рассказывает, как однажды, проезжая в окрестностях Ареццо, он встретил целый поезд запряжённых быками подвод, нагруженных мраморными колоннами, плитами, статуями. Он остановился будто бы и спросил у возчиков, куда они направляются. Один из них, измученный вознёй с тяжёлой кладью отирая пот с лица, воскликнул яростно: «Разразят боги всех поэтов, настоящих, прошлых и будущих». И когда Бруни пожелал узнать, что сделали ему поэты, возчик ответил: «а то, что вот этот поэт, пустая его голова, заказал для себя надгробный памятник, и чтобы поставить тот памятник, мы тащим весь этот мрамор на гору в Монтепульчиано и как мы его туда довезём по таким плохим дорогам, того я не знаю». — «Но», возразил Бруни, «зачем ты называешь поэтом этого тупицу, этого невежду, ни о чём на свете не имевшего никакого понятия, превышавшего других людей разве лишь степенью вздорности своей и тщеславием». — «Про то я не знаю», отозвался возчик, «и правда, когда он жил, я что то не слыхивал о таком поэте, но его сограждане теперь выдумали, будто он был поэтом, — да, что, оставь он им больше денег, они поклялись бы считать его богом! Во всяком случае, не назовись он поэтом, я пожалуй не стал бы бранить всех поэтов вообще». Кончая на том свой воображаемый диалог, Лионардо Бруни разражается длинной филиппикой против бедного Арагацци, называя его «экскрементом в человеческом образе». Ирония вещей однако заключается сейчас для нас в том, что если Арагацци так страстно желал бессмертия, то инвективы гуманистов послужили ему не менее, чем резец Донателло и Микелоццо
{* wiki: Инси́гнии (от лат. Insignia — «украшения») — внешние знаки <…> царской, королевской, императорской и иной власти}
Прославленное искусством флорентийских мастеров Монтепульчиано гордится одной собственной своей славой, пожалуй ещё более завидной, чем слава быть родиной Полициано. Вино Монтепульчиано считается одним из лучших во всей Италии. Легенда говорит даже, что нашествие галлов Бренна на Рим было вызвано именно их знакомством с монтепульчианским вином. Действительность, являющаяся в виде тех образцов vino nobile*, какие можно достать в радушном Альберго Мардзокко, не менее красноречива, чем эта легенда. Вино Монтепульчиано, по авторитетной оценке Дж. А. Симондса, «отличается богатством и благородством, будучи слегка терпким на избалованный вкус, но по качеству чистым, мощным, породистым»
{* nobile — благородный; https://it.wikipedia.org/wiki/Vino_Nobile_di_Montepulciano}