По мере того как идут дни, Сьена всё меньше и меньше остаётся случайным местом, куда судьба забросила путешественника. Она недаром открывает своё сердце путнику, стучащемуся в её ворота. Он скоро начинает отвечать всем сердцем на приветные и добрые слова, встречающие его над аркой Порта Камоллиа. Сьена вызывает глубокую симпатию, нежную привязанность. Любовь, которую внушает Флоренция, сложнее и восторженнее, впечатление от Венеции ярче искрится в душе, чувство Рима так огромно, что оно способно вытеснить все другие чувства. Но не один из этих городов не мил так сердцу, как мила Сьена. Она до сих пор не знает никаких противоречий обаянию своей старины, ни одной малейше чуждой ноты не услышит здесь самое чуткое ухо. Всё мелкое, будничное и наносное, что приносит с собой современность, бессильно переделать по-своему этот город. Кажется, что всё минутное сгорает здесь в красном огне, которым пылает Сьена на осеннем закате. Её Toppe Манджиа, уходящая в густую вечернюю лазурь, представляется тогда свечой зажжённого в веках обета, высокой и недосягаемой. Глубокой ночью, когда спит Сьена, старый колокол считает на этой башне время, неутомимо бодрствуя над славой города
В Сьене нет ничего печального, мрачного. Строгость её улиц нигде не переходит в суровость, и внутренняя улыбка её не так ревниво таится, как улыбка Флоренции. Сьена всегда была беднее мыслью, чем Флоренция, но богаче чувством. Её камни, быть может расположены в менее стройных массах, чем камни Флоренции, но красный цвет её кирпичных стен живее и теплее, чем цвет флорентийских дворцов. От времени он стал только богаче, и старые дома на Кампо ди Сьена наполняют эту площадь вечным золотисто-алым сиянием, светом летнего вечера. В этом мягком свете протекала жизнь старой Сьены, полная любви к наслаждениям и нелюбви к заботам, верная в делах чувства и неопытная в делах государства. Этот город, с его женственной склонностью к прекрасному и неспособностью к политической мысли, с его верой, что заступничество Марии сильнее, чем войско, купленное флорентийским золотом, казалось, давно должен был погибнуть. Но свобода Сьены пережила свободу Флоренции. Её спасала бесконечная и пламенная любовь этих впечатлительных, легкомысленных и тонких чувствами людей к своему родному городу, — великая любовь, не знавшая ни предательства, ни отступничества, прекращавшая в минуту опасности все раздоры, заставившая Провенцано Сальвани умереть на поле сражения и внушившая целому народу львиную храбрость во время испанской осады. Слова этой любви звучали в проповеди святого Бернардина, обращённой к сорокатысячной толпе на сьенском Кампо. Голос её до сих пор ещё слышен во всём, что было создано художниками Сьены за три столетия её свободного существования
Такова сила этого неумирающего чувства, что от него непременно передаётся многое даже случайному путешественнику, когда он рассматривает икону Дуччио в Опера дель Дуомо, фреску Симоне Мартини в Палаццо Публико или «Семь возрастов человека», нарисованные скульптором Федериги для мозаичного пола в соборе. Ему становятся понятны старые герои Сьены, жертвовавшие своей жизнью в защиту города, — так легко отдавать себя в жертву прекрасному, так счастливо умирать с мыслью о чистом лике Покровительницы Сьены, выведенном на золотом фоне рукой Нероччио или Маттео ди Джованни! В этом городе искусство не было призвано указывать путь человечества, намечать линии всемирной истории духа, как это было с искусством во Флоренции. Оно было замкнуто в кругу простых верований и ясных непосредственных чувств. Оно не было делом мировых избранников, всеобщих гениев. Зерно художественных произрастаний носил в себе каждый гражданин Сьены. В самой природе её была тонкая чувствительность, способность увлекаться цветом и ароматом земных вещей и в то же время мечтательная религиозность. Мы знаем про это не только из картин и фресок, оставленных сьенскими художниками. Пылкое благородство, нежность и просветлённость сьенской души запечатлены в хрониках Сьены. В летописи войн, жестокостей, междоусобий, народных подвигов и жизнеописаниях великих людей Сьены, гуманистов, художников и святых, мелькает всюду один характер, состоящий из жаркого благочестия, лёгкой и кипучей, как пенистое вино, страстности и светлых мыслей о свободном человеке. Им проникнута вся история Сьены. Теперь, спустя много веков, эта история всё ещё внушает живое восторженное сочувствие, заставляя невольно каждого из нас всем сердцем вновь делить вместе со старой Сьеной её судьбу, — её торжество при Монтеаперти, чёрные дни её гражданских смут, славу её художников и святых, трагедию её последней отчаянной борьбы за свободу