Между тем слуги, пробуждённые шумом, стекаются со всех сторон; они входят и видят ужасную сцену; господин их убит; Лянуччи, окровавленный, с неподвижными глазами, с бледным лицем лежит на трупе друга; у ног его ещё дымится свеча. От ужаса все вдруг вскрикивают. Лянуччи приходит в себя и, приподнявшись, в неистовстве восклицает: «Где он? где злодей, изменник? О, для чего я не могу вонзить в грудь ему этого самого кинжала! О, Бельфиоре, о мой единственный друг, Бельфиоре!..» и залившись слезами, снова упадает на бездушное тело своего друга. Изумлённые, поражённые страхом зрители остаются в недоумении
На рассвете эта трагическая новость всюду рассевается; уже вся Пиза знает её. Слуги взяты под стражу; сам Лянуччи приведён пред podesta (судью), державшегося партии Гвельфов. Всё обвиняло Лянуччи: место, на котором он схвачен, кровь, обагрившая его платье, его бледность, его смущение, его прежняя вина, и, что всего важнее, его вензель на кинжале, извлечённом из груди Бельфиоре. Даже самое отчаяние было ему в улику. «Мне, говорил он, мне убить единственного своего друга на земли! Убить того, которому я обязан последним убежищем в мiре! Того, кто был для меня милее моей жизни? за которого я бы готов был пролить последнюю каплю крови! Мне лишить его жизни! Мне опятнать себя преступлением, и как опятнать! в ночи, в час покоя, под защитою дружбы? Как! меня подозревать в таком гнусном поступке! Боже правосудный! Ты ещё не престал подвергать меня испытанию? О милая мать, будь заступницею несчастного сына пред судом Того, Который знает мою невинность!»
При сих словах Лянуччи погрузился в глубочайшее уныние; но ничто не рассеяло подозрения. В числе его судей находился один из тех людей, кои так редки во времена гражданских распрей; это был Гвельф, по имени Кардега; припомните — Гвельф, несмотря на сие, он не думал, будтобы обвиняемый Гибелин непременно должен быть виновен; отправляя должность судьи, он был правосуден и представлял партиям своего времени редкий феномен — добросовестного человека; скажу более, он осмелился быть человеколюбивым. Тронутый горестию несчастного Лянуччи, благородством, изображавшимся во всех его чертах, Кардега решился защищать обвиняемого; но другие судьи принимали отчаяние злосчастного за угрызения совести или за притворство: они говорили, что всё обличает его; что он искусился уже в убийстве, обагривши руки свои в крови молодого Флорентинца, ближнего родственника; что должно со всею строгостию исполнять спасительные законы; что важность преступления требует примерного наказания; что наказания сего никак не следует отсрочивать… Лянуччи почти единогласно обвинён был
Тщетно Кардега снова решился защищать осуждённого; тщетно призывал он небесное проклятие на судилище мести; он с трудом вымолил у суда одно утешение: ему позволено было лично объявить несчастному смертный приговор. Он нашёл его в глубокой задумчивости, простёртым на земле, в тяжёлых цепях. В первые минуты Кардега мог только проливать слёзы. «Меня, говорил Лянуччи, обвинили в убийстве! меня считают предателем!». — Сын мой, сказал судья, человек составлен весь из заблуждений; я считаю тебя невинным и скорблю о тебе не менее тех, кои произнесли над тобою смертный приговор. — «Смертный приговор! И так это справедливо! и так я сойду во гроб, обременённый бесславием!…» При сей ужасной мысли Лянуччи пришёл в ярость, но скоро впал в глубокое забытьё. Так провёл он целую ночь. Окружавшие его заливались слезами и тщетно старались подавать ему утешение. Не смерть ужасала его; потерявши мать и друга, он смотрел на неё, как на предел своих бедствий; но оставить согражданам воспоминание об убийстве — вот что раздирало его сердце. Однажды, в минуту душевного мира, Кардега взял несчастного за руку и, указывая на образ Спасителя: «Не ужели ты думаешь, сказал, что Он виновен; посмотри на Его раны, дивись Его покорности воле Божией, и помысли, как Он страдал». — Лянуччи, обративши взоры на образ Искупителя: «Боже мой, Боже мой, воскликнул, прости мне моё безумие; я не отвергаю более смерти; я приемлю самое бесчестие; моя казнь праведна, если это воля Твоя, если это предопределено в вечном совете Твоих судеб. Что мне до людского мнения; от Тебя, мой Бог, трижды отрёкся избраннейший из Апостолов, а в мою темницу ввёл Ты ангела-утешителя. О Кардега, я обязан тебе больше, чем жизнию; я умру во имя Бога; я возвращусь к моей матери, к моему несчастному другу, которого не умел я защитить от ударов убийцы»