Но неужели это участие, принятое Риказоли в восстановлении великого герцога в 1849 году, может служить основанием для упреков его в реакционерстве? <…>
Чтò касается до обвинения Риказоли в федерализме, то-есть в том, что он никогда не желал единой Италии, хотел сохранить автономию Тосканы, то такое обвинение не смешно только людям, которые употребляют это обвинение, как оружие партии. Известно, что после виллафранкского мира французское правительство очень хлопотало о том, чтоб образовать в Средней Италии отдельное, независимое королевство, для принца Наполеона. В начале войны, принц был послан в Тоскану с корпусом, чтобы Тосканцы могли ознакомиться с ним. Во Флоренции даже дворец для него поспешили отстроить. Посланный в Тоскану французский посланник, Понятовский, гораздо более хлопотал о принце Наполеоне нежели о Леопольде II. Семейство Понятовского постоянно живет во Флоренции, со всеми здесь в связях, и, несмотря на все эти видимые шансы успеха, Понятовский сделал страшный fiasco. A между тем здесь виллафранкский мир поразил всех как громом; только и речи было, что о восстановлении герцога, или о возведении принца Наполеона на тосканский престол, только в этом и видели спасение. Один Риказоли устоял посреди этого смятения
Не даром под его портретами пишут этот стих Данта:
Sta come torre che non crolle
Giammai la cima per soffiar di vento
Надо знать ту силу впечатления, которое произвело на тосканский народ известие о заключении этого загадочного и до сих пор едва ли объясненного мира; надо знать то уныние, то отчаяние, которое овладело тогда Тосканцами; надо знать ту силу влияния над умами, которую приобрел Риказоли в эту тяжкую минуту, когда он один сохранил хладнокровие и веру в будущность Италии; надо знать все эти обстоятельства, чтобы понимать, что было бы достаточно одного слова этого человека, и принц Наполеон из искателя тронов сделался бы действительным монархом, а Риказоли получил бы те жалкие награды, которые достаются за подобные услуги
Ha чем основывается обвинение Риказоли в федерализме?
Всем памятно, что когда народонаселение Тосканы единодушно требовало немедленного присоединения к Пиемонту, то Риказола не очень-то спешил этим присоединением; он не бросался вдруг, безусловно в объятия Кавура. За такое поведение Риказоли подвергся тогда сильным обвинениям; все кричали вокруг него; но он остался тверд посреди этой бури, и шел не сворачивая с избранного им пути. Он знал чтò делал. Риказоли один из тех людей, которые ясно сознают чего хотят, и которые, раз определив свою цель, идут к ней твердою стопой, презирая крики врагов, не смущаясь даже неодобрительным ропотом друзей. Он отстаивал. тогда не автономию Тосканы, нет!.. Десять тяжких лет, с 1849 по 1859 год, были достаточным уроком и достаточным опытом, даже в глазах и не Риказоли; но он хотел Италии, а не увеличенного Пиемонта. Потому-то и решился он не вдруг, а уже получив надлежащие объяснения от Кавура
Риказоли понимал тогда, как это очень ясно понимают все теперь, что увеличенный Пиемонт будет все-таки не в силах удовлетворить главной цели, к которой стремились — единству и независимости Италии. Пиемонт, хотя и увеличенный Тосканой, Пармой, Моденой, оставался бы все-таки пигмеем между Францией и Австрией, а потому не стоило приносить ему в жертву Тоскану, эту колыбель италиянской цивилизации, с её gentile Firenze, как называют Тосканцы свою роскошную красавицу-столицу. Всем этим можно пожертвовать Италии, но не Пиемонту <…>
{Из Флоренции. Современная летопись. Август. № 31. 1861}