<…> Из Неаполя они: Геня {Генрих Елин}, она {Неха} и Эстер — поехали в Рим, а затем во Флоренцию*. Там два дня бродили по городу, поднимались на колокольню собора Санта Мария дель Фиоре и любовались панорамой города, заходили в храм Сан Джованни, где крестили Данте, удивлённо останавливались перед рельефной бронзовой дверью — созданием Гиберти, долго задерживались перед картинами ренессансных мастеров в галерее Уффици
{указание на точную дату событий в тексте отсутствует, за исключением следующего: «Ранней осенью 1905 г. три девушки, близкие подруги, собрались в дальний путь. Роза (Рахель) — дочь выдающегося философа-публициста Ашера Гинцберга, вошедшего в историю под псевдонимом Ахад-ха-Ам, Нюня (Неха) Перельман — младшая дочь Фишеля Перельмана — 70-летнего старика, благочестивого хасида, известного в еврейской Одессе тем, что, не имея средств, приходил на помощь тем, кто в ней нуждался, и Эстер Перельман, дочь старшего сына Фишеля — Моисея, скромного служащего одесской таможни, вращавшегося в палестинофильских, а затем в сионистских кругах <…> Через два года Нюня из Неаполя уехала. Вслед за Розой перевелась в Римский университет»}
А на третий день, — они не забыли об этом, — начинался Песах. Перед вечером они пошли в большую флорентийскую синагогу, где было красиво, величественно, но пустовато — не так, как в одесской синагоге Бродского. Когда богослужение кончилось и они уже выходили, их и молоденькую девушку из Германии остановил служка и от имени раввина пригласил их, оказавшихся в этот вечер в чужом городе, на седер. Идти было недалеко. Надвигались светлые весенние сумерки, откуда-то ветерок принёс запах цветущих деревьев. В доме раввина их встретили очень гостеприимно, он сам, его жена, дочери, какие-то родственники и старый отец. В просторной комнате стояла старинная тёмная дубовая мебель, стол, покрытый крахмальной скатертью, пасхальная посуда из старого фарфора и серебра, бокалы венецианского стекла, серебряные — для раввина и Ильи-пророка. Блюда и вино — пасхальные, только рыба была не фаршированная. Зажгли свечи. Раввин сидел во главе стола и читал пасхальную агаду, остальные повторяли за ним положенные по ритуалу стихи из книги «Исход». Переворачивали пожелтевшие листы Танаха, и звучал не всегда понятный, но привычный для слуха торжественный древнееврейский язык
Ничто не нарушало ритуала, но чего-то не хватало. Не было того особого приподнятого духа, который дома создавал отец, и той, пусть минутной, уверенности, что в будущем году они будут в Иерусалиме. Трапеза длилась не очень долго. Потом началась беседа по-итальянски. Хозяева расспрашивали гостей, откуда они, как у них дома празднуют Песах, давно ли они в Италии, как им живётся в чужой стране. Сами тоже рассказывали о себе. Они — флорентийцы, но их деды из Ливорно, где издавна существует большая еврейская община. Да, они слышали о еврейских погромах в России, читали в газетах, в Италии такого никогда не было, не может быть. Евреев, конечно, притесняли, особенно в папском Риме, но после того как Италия объединилась, все стали равноправными гражданами. «Мы ведь тоже сражались за единую независимую Италию, — сказал отец раввина, красивый седобородый старик. — Я, знаете ли, был гарибальдийцем, совсем мальчишкой ходил с бригадой добровольцев в поход на Сицилию, а позднее на Рим. Да, Гарибальди это был человек… Теперь таких нет». Он задумчиво покачал головой, а затем, обращаясь к гостям, добавил: «Должен вам сказать, что я сначала итальянец, а уж потом еврей. Для меня прежде всего Италия!» Сын одобрительно кивнул головой, видно, и он разделял чувства отца <…>