В начале 90-х годов, после убийства президента Карно анархистом Казерио, начавшаяся реакция всей силой обрушилась на голову Пьетро Гори, который незадолго перед этим защищал Казерио в миланском суде. Гори был запрещён въезд во Францию, и вокруг его имени сложилась мрачная легенда. В это время и в Италии подготовлялись и входили в силу исключительные законы и проскрипционные списки. Гори удалось на этот раз избавиться от ареста бегством в Швейцарию, где он поселился с матерью и сестрой, продолжая заниматься литературой и адвокатурой. Но расположение, которое он сумел снискать здесь у местного населения города Лугано своей общественной деятельностью и пропагандой, навлекло на него преследование интернациональной полиции. После неудачного провокаторского покушения на жизнь Гори со стороны агентов, стрелявших в него ночью из-за угла, Гори был, наконец, арестован по настоянию Криспи швейцарской полицией и закованный вместе с несколькими товарищами отвезён до границы. Стихотворение «Addio a Lugano» было единственным ответом изгнанника
С этого момента начинается заграничная одиссея Пьетро Гори. Гонимый в Германии и Бельгии, он приехал, наконец, в Лондон, тогдашнее единственное убежище европейских политических эмигрантов, и здесь в тесной дружбе с Петром Кропоткиным, Себастьяном Фором, Малатестой, Рошфором, Степняком-Кравчинским он быстро завоевал известность в рабочих, социалистических и анархических кругах. Но материальные затруднения заставили его оставить Лондон и уехать в Голландию. После короткого пребывания в Амстердаме, убедившись в бесполезности жить в стране, языка которой не знаешь, Гори вернулся в Англию, но лишь для того, чтобы вскоре затем уехать матросом в северные моря. Он покинул судно только в Нью-Йорке, где у него оказалось много друзей
Следуют 11/2 года неутомимого лекторства. 11 тыс. миль сделал Гори за этот срок, читая иногда по три реферата в день на трёх языках; 400 речей произнёс он на протяжении от Бостона до Нью-Иорка, в Канаде, и снова в Буфало, Чикаго, Питсбурге, вплоть до Сан-Франциско, в Калифорнии, в Аригоне, Сан-Луи, опять в Балтиморе, Вашингтоне и Филадельфии. Усталый от этой работы, он едет в Лондон, но не для отдыха, а представителем американского трэд-юниона на интернациональный конгресс 1896 года. Здоровье его пошатнулось, и после конгресса он задумал вернуться на родину, в Италию, где его ждал приговор к ссылке на поселение. Но популярность Гори в то время была уже очень велика, и правительство, боясь обещанного скандала и шума в палате, намекнуло на возможность компромисса: подачи прошения об условной свободе. Гори не пошёл на компромисс, и властям пришлось терпеть его пребывание на родном острове Эльбе. Не удалась и попытка истолковать это как «символическую ссылку», так как Гори, едва окрепнув здоровьем, немедленно поехал в Милан. Здесь за ним явно, по пятам, как за лишённым условно свободы, следовали агенты, препятствуя ему выступать публично. Это не помешало Гори по требованию толпы народа произнести яркую речь на открытии монумента в память Пяти Дней в Милане. Затем следуют несколько крупных защитительных дел в суде, — и наступают дни миланской революции. Снова Гори в Милане, где его тщательно укрывают влиятельные лица, снова полиция нападает на его следы, пока он под видом английского дипломата не ухитряется покинуть неприветливую родину накануне последней вспышки реакции. И снова он на корабле, на пути в Мадеру, Сантос, Рио-де-Жанейро и Буэнос-Айрес. В то время, как миланский суд выносил ему заочный приговор к 12-ти годам тюрьмы за то, что, — как гласит мотивированный приговор, — «слова его проникали в сердце толпы», — в то же время в Южной Америке перед ним раскрыли двери не только рабочие партии, но и учёные Общества и университет, предложивший ему кафедру уголовного права