Per la grandezza della terra — для величия Земли… Покидая Сан-Джиминиано, прощаясь с его башнями, которые вряд ли я когда увижу, я невольно думал о своём родном Киеве. Когда подъезжаешь сейчас к нему по железнодорожному мосту и любуешься его силуэтом, невольно радуешься сиянию куполов реставрированной Лавры, радуешься строительным лесам на Выдубецком монастыре. Софийский собор тоже помолодел — дотошные реставраторы много над ним поработали. Но, если станешь к собору спиной, на противоположной стороне площади увидишь невыразительные заборы и крыши. Там когда-то высился Михайловский Златоверхий монастырь. Сейчас его нет. В 1937 году его снесли. Снесли, чтобы на его месте построить административное здание, которое так и не построили. А монастыря XI века нет — заборы и крыши
Я бы не вспоминал об этом прискорбном факте двадцатипятилетней давности, если б и сейчас кое-кому из тех, от кого зависит судьба того или иного памятника архитектуры, не казалось, что всякая церковь или икона — в первую очередь «опиум для народа», а потом уже произведение искусства. Около года или полутора лет тому назад в одной достаточно влиятельной киевской газете появилась статья, в которой писалось, что там-то и там-то необходимо снести такие-то и такие-то церкви и синагоги XI-XII веков. Они, видите ли, портят пейзаж… Убедительно, не правда ли?
Совсем недавно мне пришлось присутствовать на одном заседании в Киеве, где пересматривался список архитектурных памятников, подлежащих охране государства. Возможно, не все памятники являются действительно памятниками и не все из них государство должно охранять, но когда такое заседание собирается для того, чтобы «пересмотреть список и сократить его на пятьдесят процентов», это вызывает не только удивление, но и тревогу
Мы любим свою историю, своё прошлое, и то, что от этого прошлого сохранилось, нужно не уничтожать, а бережно сохранять
Увы, поздно уже об этом говорить (а в своё время и говорилось и писалось), но то, что происходит сейчас на Мамаевом кургане, ничего, кроме горечи, вызвать не может. Там возводится сейчас нечто пышное, громоздкое, с обилием гранитных лестниц, барельефов, скульптур и бюстов — одним словом, от Мамаева кургана, каким он был в сорок втором году, когда весь мир следил за событиями, развернувшимися на его пологих склонах, — от этого Мамаева кургана ничего не останется. Не лучше ли было сохранить его таким, каким он был в те дни, с его окопами, блиндажами, ходами сообщения, воронками от бомб, таким, каким он дорог всем, не только тем, кто на нём воевал? Восстановить можно было всё с абсолютной точностью — вплоть до КП рот и взводов, до расположения отдельных пулемётов и сорокапяток, с указанием номеров дивизий, полков, батальонов, рот…
Придя сейчас, через двадцать лет (а через сто лет ещё интересней), на вершину Мамаева кургана, экскурсант прошёлся бы по передовой, залез бы в землянку, увидел бы ту самую печурку, от которой до смерти четыре шага. Пощупал бы пушку, пулемёт, посмотрел бы в стереотрубу и увидел бы, что до немцев было сто, а то и шестьдесят метров. Уверен, что о Сталинградской битве он узнал бы куда больше, чем стоя на гранитных ступенях парадных лестниц у подножья символических фигур из бронзы или, того лучше, позолоченного бетона, которые вскоре «украсят» Мамаев курган
Когда восстанавливали «дом Павлова», кто-то додумался замазать на нём все надписи, которыми он был испещрён в дни обороны. На моих глазах лихой маляр толстой кистью замазывал розовой краской историческую (я не боюсь преувеличения) надпись: «Этот дом защищали сержант Яков Павлов и бойцы…» Дальше уже прочесть нельзя было. Удержать маляра оказалось невозможным. Я успел только сфотографировать последние секунды жизни этой надписи. Сейчас «дом Павлова» стоит гладкий, розовый и скучный, будто и не воевал никогда…