В Сан-Лоренцо Микеланджело — архитектор и скульптор — создал нечто совершенное. Вряд ли можно найти пример более полного слияния архитектуры и скульптуры <…>
Мысли мои об искусстве были прерваны маленьким сухоньким старичком, который подошёл ко мне и вежливо поздоровался.
— Я позавчера присутствовал на вашей лекции в Палаццо Парте Гвельфе, — сказал он на ломаном французском языке. — Мне было очень интересно. И сейчас мне хочется поблагодарить вас и, если разрешите, показать достопримечательности нашего города. Это моя специальность. Денег я с вас не возьму
Я был тронут и в то же время несколько раздосадован — мне вовсе не хотелось знакомиться сейчас с достопримечательностями города. Но отказать было неловко
С профессиональной бойкостью, засыпая меня именами и годами, старик стал водить меня от статуи к статуе, отнюдь не избегая в своём рассказе пикантных подробностей, касающихся их авторов. Сразу стало скучно
Обошли всю площадь. Старик ринулся было в открытые двери Палаццо Веккио, но я вовремя удержал его за локоть
— А не выпить ли нам по стаканчику винца?
Старик даже не попытался сопротивляться.
— Только не здесь, только не здесь… — сразу как-то оживился он. — С нас здесь шкуру спустят. Я знаю где
Он повлёк меня куда-то, и через несколько минут мы оказались на площади у Сан-Лоренцо. За столиком, который мы заняли в узенькой, похожей на щель, траттории, зажатой между двумя лавчонками, торгующими сандалиями, сразу же появилось сначала два, потом четыре, а потом бог его знает сколько человек. Пришлось сдвинуть несколько столиков
Старик не умолкал ни на секунду.
— Знакомьтесь. Это мой друг, замечательный русский писатель. Скритторе совьетико. Ты читал его книги? Нет? И тебе не стыдно? Обязательно прочти, обязательно. Ну разве так можно?
Старик, как потом выяснилось, не прочёл ни одной строчки из наших писателей — ни старых, ни новых, но сейчас он говорил с такой убеждённостью и азартом, что на первых порах я даже поверил. Поверили и устыдились своей неосведомлённости и остальные — вытащили блокноты, и начались обмен адресами и запись русских книг, которые надо прочесть
Почти сразу, как и везде в Италии, разговор с литературы перескочил на что-то другое. На что, я никак не мог уловить, так как ничего не понимал, а собеседники мои, с милой итальянской непосредственностью, увлёкшись спором, совсем забыли обо мне. Только стакан мой не забывали наполнять, и время от времени кто-нибудь хлопал меня по плечу и весело подмигивал:
— Каро! Каро руссо!
И опять мне было легко и весело. Я сидел, чуть хмельной, смотрел сквозь открытую дверь на ободранный фасад Сан-Лоренцо (у папы не хватило денег, и так эта церковь и стоит четыреста лет без фасада), и всё как-то не верилось, что я сижу вот здесь, а если захочу, встану, пересеку залитую солнцем площадь и окажусь перед мраморной мадонной с младенцем, который, оседлав колено матери, повернулся и тянется к её груди. Сон или не сон?
Все вдруг как-то хором встали и заторопились. Встал и я. Но это было ещё не всё. Собеседники мои, в основном владельцы крохотных лавчонок, которыми впритирку друг к другу окружена площадь Сан-Лоренцо, заявили, что у каждого из них я должен что-нибудь купить.
— Не бойтесь, они сделают скидку, — успокоил меня, заговорщицки подмигивая, мой старик. — Для русского обязательно…
Я мерил туфли, сандалии, пиджаки, брюки, плащи. Вокруг меня кипели страсти. Чьи-то руки натягивали, застёгивали и обдёргивали на мне пиджаки, потом срывали, бросали на прилавок, натягивали другие. Меня заставляли приседать, наклоняться, вытягивать руки, крутиться на одном месте, а они, мои новые друзья, толкаясь и ни на минуту не умолкая, отходили на несколько шагов, наклоняли головы, щурились, подносили к глазу кулак, как это делают, рассматривая картину, и с азартом плевались или хором кричали: «Манифико!» («Великолепно!»)