Мы все хорошие друзья и любим быть всегда вместе, но иногда надо побыть и одному. Несколько смущённо топчемся перед подъездом гостиницы, слегка косясь друг на друга, потом, весело рассмеявшись, расходимся в разные стороны
Сворачиваю в узкую улочку, которую я уже знаю: она выведет меня к собору. Затихают гулкие шаги последнего из товарищей, свернувшего в сторону
В прозрачной тишине слышно лишь неуверенное воркование начинающих просыпаться голубей. Из-за угла выплывает с тихим шорохом шин старенький велосипед, управляемый ещё более старым, сутулым, со свисающими сивыми усами человеком. Перед рулём велосипеда — огромная корзина росистых гладиолусов. Велосипедист, тихо побрякивая притороченными к рулю вёдрами, сворачивает на Кампо деи Фиори — к цветочному базару
Снова ни души. Вдруг с оглушительным шумом врывается роллер и, лихо развернувшись, останавливается перед тёмным домом. Мелькнула голубая юбка, и, возвращённая с некоторым опозданием к отчему крову, нимфа посылает прощальный воздушный поцелуй своему вихрастому и черномазому кентавру. Благочестиво сложив руки и лицемерно погасив озарявшую её лицо улыбку, она исчезает во тьме подъезда своего скромного, старого дома
Но вот и суровый силуэт палаццо Веккьо. широкий разлёт огромных арок лоджии деи Ланци. Я снова на Пьяцца делла Синьория. Тихо журчат свежие струи фонтана, в голубовато-серой тени белеет холодный мрамор большой статуи Нептуна и копия микеланджеловского «Давида». Тускло мерцает на коричнево-сером фоне стены дворца чёрный ажур бронзы донателловской «Юдифи», а на нежно голубеющем небе вырисовывается зубчатый силуэт грозной сторожевой башни палаццо Веккьо. На его мрачной каменной поверхности еле уловимо играют розовые отсветы подымающегося из-за пологих холмов солнца. Взлетают, хлопая крыльями, первые голуби. Они сизые пока летят в холодной тени дворца, но их крылья вспыхивают розовым и розово-серым, когда они подымаются выше к солнечному утреннему небу
Площадь уже не пуста: заняли свою позицию у лоджии первые такси и извозчики; грузно покачиваясь, проехал автобус; прошла небольшая кучка громко переговаривающихся просто одетых людей. Им уже пора на работу
Подхожу к «Персею»
Обычно и небезосновательно принято считать, что «Персей», созданный мастером-маньеристом, отличается скорей изощрённостью чеканки, ювелирной утончённостью деталей, чем ясной и сильной пластикой, монументальностью образа. В какой-то мере это и так
Однако, когда видишь, как точно вписывается в могучий и простой пролёт арки лоджии изящный силуэт фигуры, широкий жест руки, поднявшей отсечённую голову Медузы, ощущаешь за всей ювелирной рафинированностью формы то чувство музыкальной выразительности ритмов движений человека, ту естественную близость архитектоники человеческого тела архитектурным формам и ритмам, которые столь характерны для всего Возрождения
Силуэт «Персея» очень сложен. С различных точек по-новому раскрывается его спокойно изящный облик. И всё же каждый раз очерченный прихотливым, но полным упругого напряжения контуром силуэт его ясно читается с первого взгляда. Поэтому образ «Персея» всё же монументален
Если глядеть на «Персея» со стороны площади, то на фоне тёмной стены лоджии выделяется не только силуэт, но хорошо обозрима и беспокойно подвижная игра его мускулатуры. Изнутри лоджии «Персей» виден со спины. И тёмный силуэт его фигуры то вырисовывается на фоне голубого неба, то выступает на фоне каменных рустов огромной стены палаццо
Конечно, Челлини не мог, отливая «Персея», заранее предусмотреть все эти зрительные эффекты. Однако они были предопределены теми монументальными качествами, которые всё же заложены в статуе и составляют ту основу, благодаря которой она при всей ювелирности отдельных деталей, при всей усложнённости движения не теряет своей цельности