Во втором цикле фресок Мазаччио вполне развернул свой художественный гений. В Изгнании Адама и Евы из рая и Крещении апостолом Петром язычников Мазаччио впервые дал пример нового понимания художественной сущности нагого человеческого тела. Человеческое тело не есть для Мазаччио, как для позднейших кватрочентистов, лишь предмет изучения, в котором всякий мускул и всякий сустав выписываются с такой педантической тщательностью и точностью, будто эти изображения должны служить для изучения анатомии. Мазаччио рассматривает человеческое тело не как комплекс отдельных частностей. В свои акты он умеет вдохнуть жизнь. В Адаме и Еве он наглядно и убедительно передаёт всю гамму их переживаний; в сцене крещения одна из фигур нагих язычников ясно говорит о физическом ощущении холода, а другая — о внутреннем перерождении крестящегося, о его сознательном отношении к обряду. Но и это ещё не всё, что Мазаччио открыл в человеческом теле, в его наготе. Он увидал гораздо больше, и то, что он увидал, сразу приблизило его к художникам чинквеченто. Мазаччио понял всю живописную сущность человеческой наготы, он понял красоту мягких линий женского тела, понял красоту твёрдой поступи и напряжения мускулов. Он понял человеческое тело, как единственный в мире живописный объект по богатству нежных тонов и рефлексов. Мне хочется верить, что таковой он изобразил наготу Адама и Евы и что всего этого не видишь только потому, что время над фресками Мазаччио уже совершило свою разрушительную работу. Если моё предположение верно, то насколько выше Микельанджело должен стать Мазаччио, как художник-живописец. Ведь Микельанджело видел в теле только его пластическую сущность. Мазаччио может стать рядом с Тицианом и Тинторетто
В верхних фресках, по обе стороны окна, Мазаччио мастерски справляется с решением проблемы перспективы в живописи. В маленькой часовне апостолы и язычники кажутся людьми, изображёнными в натуральную величину, но которых мы видим на расстоянии, где-то за стеной. Мазаччио верно учёл взаимоположение зрителя и изображаемого объекта, принял во внимание силу и положение источника реального света при построении сцен и сумел окончательно слить форму данной архитектуры с идеальным пространством картины. Он первый на плоскости картины дал впечатление дали, углубил картину, придал ей реальность трёх измерений
Но самая сильная, самая яркая фреска, несомненно, «Чудо с дидрахмой». Крепкой, сплочённой, живой массой остановилась толпа учеников-апостолов с Иисусом в центре перед сборщиком податей. Как волна, достигнув прибрежного утёса, начинает смело подниматься вверх и, вдруг упав, с шумом катится обратно, так и эта волна людей, выросшая у Мазаччио из земли каким-то чудом, замерла и разбилась о спокойствие Учителя. Движение кончилось, всё спокойно и торжественно, всё ждёт чуда. Повелительный, обращённый к Петру жест Христа, ответный, полный недоумения и вопроса жест апостола — всё, что происходит в этой немой сцене (удивительно, что жест Петра — только простое повторение жеста Иисуса, а между тем в него вложен совершенно иной смысл). Простота и краткость, покой и ясность придают фреске монументальную величественность. Она полна жизни и значительности; важно то, что в ней происходит — это подлинное чудо. После Джотто только Мазаччио умел в живописи передать значительность происшествия
В этой фреске и других, написанных с ней одновременно, наше внимание останавливают сила, крепость, мужественность всего искусства Мазаччио. Его композиции устойчивы; его фигуры, сдержанные в жестах, скупые в проявлении чувств, как будто отлиты из тяжёлого материала. Всё во фресках Мазаччио объединено в одно законченное художественное целое, всякая деталь оживлена одним и тем же ритмом, ритмом монументального по задачам и по выполнению искусства. Современного человека искусство Мазаччио поразит бедностью своих средств и богатством достижений. Мы отвыкли от такой простой, такой выразительной живописи