<…> Пантеон греков нисколько не был необузданною фантазиею. «Что есть на земле — есть и на небе»; и «физическое на земле — метафизично на небе». Самое простое соображение, которому следуем и мы. Ещё одно замечание: греки не съумели, иначе как раздвояя на две отдельные фигуры, представить… «святое» «тело». Они постигали, что это — может быть, но как — не съумели изобразить. Все их тела в сущности светски, а не религиозны; феномены без просвечивающего в них ноумена. Т.е. искусство греческое пало в бессилии перед своею-же проблемою, обòжения тела. Брошенные резцы подняли итальянцы XV-го века. Осмотрев резец, они сказали — он груб. Небесное — это тень, это — перелив; во всяком случае — это намёк, а не действительность. Они взяли палитру, т.е. бесконечность цветов; и нежную как дыхание кисть. А главное, они пережили, т.е. дух человеческий пережил XV веков серьёзной молитвы. И неразрешимое для грека — разрешилось. Это превосходнейшее, чем греческое, искусство, называется ложно «Renaissance’oм», ибо это было превосходное новое рождение <…>
{Афродита-Диана // Мир искусства. Том второй, № 23-24, 1899}