Василий Иванович Модестов о флорентийской библиотеке и Бакунине

Когда мне пришла пора покинуть Рим {26 февраля 1864}, я направился снова на Флоренцию, проехавши в этот раз от Чивитавеккии в дилижансе через Мареммы до железной дороги, которая в это время надвигалась на римскую область со стороны Тосканы <…> этот раз у меня во Флоренции были ещё библиотечные занятия. В знаменитой Bibliotheca Laurentiana* я знакомился в то время, между прочим, с единственною рукописью**, в которой сохранились первые шесть книг Тацитовой «Летописи», равно как и с некоторыми другими списками исторических сочинений великого историка. Занятия этого рода (чтение древних рукописей) были для меня ещё новыми и доставляли бездну удовольствия. Наконец, имело своё значение и то, что с приездом в Тоскану я снова очутился на свободной политической почве, где можно было читать чтò угодно и наблюдать над политическим и религиозным движением, которое меня интересовало в высокой степени
[* Bibliotheca Laurentiana — первая публичная библиотека в Западной Европе. Для её здания было отведено помещение в одной из построек внутреннего двора церкви Сан Лоренцо; проект читального зала и вестибюля со знаменитой лестницей был осуществлён Микеланджело (1524 г.)]
[** Имеется в виду рукопись IX века Mediceus I — Laurentianus plut. 68, 1. Последняя часть «Анналов» и первые пять книг «Истории» сохранились также в одной рукописи (Mediceus II — Laurentianus plut. 68, 2. IX в.)]

На этой свободной политической почве жил в то время между прочим знаменитый Бакунин

Однажды возвращаясь к обеду в свою гостиницу на Piazza di Santa Maria Novella, я нашёл у себя карточку одного знакомого русского художника, на которой было написано карандашем, что он приходил ко мне вместе с Бакуниным и что Бакунин просит меня сегодня к себе вечером. Приглашение было для меня интересно, и я решился им воспользоваться. Часов в семь вечера художник зашёл ко мне, и мы отправились

— Я только-что от Дольфи, начал Бакунин, обращаясь к художнику, в то время как я, после обмена первых приветствий, с любопытством рассматривал высокую, широкоплечую, с огромной головой и длинными с проседью волосами фигуру русского революционера. Дольфи, булочник по профессии, был главою мадзинистского комитета во Флоренции и назывался на языке флорентинских республиканцев capo del рopolo (народным главою или вождём)

Начались разговоры. Подошёл и сын Герцена, тогда уже поселившийся во Флоренции. Бакунин говорил тоном решительным, не допускающим возражения. Но мало по малу у нас завязался спор, который, разгораясь всё больше и больше, несмотря на присутствие жены Бакунина, молодой и довольно ещё красивой женщины польского типа, дошёл до нот уже весьма громких. Бакунин доказывал необходимость раздробления России не помню на сколько частей, но во всяком случае такого раздробления, что не только Финляндия, прибалтийские провинции, Царство Польское, Бессарабия, Кавказ совсем отделялись от России, но и Малороссия, и Сибирь, и кажется даже Новгородская область составляли по его плану, независимые части, связанные впрочем между собой федеративными узами. Я указывал своему собеседнику на то, что, рассуждая таким образом, он идёт, очевидно, против хода русской истории, которая тысячу лет стремилась к единству, к возможному сплочению своих частей, а не к разделению, и что, идя таким путём, он обрекает свою деятельность на бесплодие. Чем дальше, тем больше я убеждался, что Бакунин революционер не столько по убеждению, сколько по ремеслу, и что он не может внушить к себе сочувствия ни в одном спокойно и сколько-нибудь зрело рассуждающем человеке. Дошло до того, что мой собеседник стал подтрунивать надо мной за то, что я думал, по приезде в Россию, защищать магистерскую диссертацию и искать профессуры. Я говорил ему, что с его стороны чистое сумасшествие думать, что всякий образованный человек непременно должен быть революционером и рассуждать по эмигрантски. К одиннадцати часам мы расстались очень недовольные друг другом. Я дал себе слово никогда больше не видеть Бакунина и сообщил об этом по выходе на улицу, как художнику, так и сыну Герцена, которые не принимали почти никакого участия в нашем споре <…>