Была ночь. Носильщик вынес мои чемоданы. Еду. Редкими фонарями освещается дорога. Тихая ночь. Светится дорога, покрытая белыми квадратными камнями. Еду узкими улицами города, мимо дворцов Медичи. Ночь, никого на улице. Останавливаюсь у дверей гостиницы. Портье несёт мой чемодан в комнату. Я — один. В окно видны — широкий уличный фонарь и узкая длинная улица. Италия… Флоренция… Какая то особая красота новизны, неизвестности. На окнах пунцовые портьеры. Я раздеваюсь
Час ночи. Не могу заснуть. Опять одеваюсь и ухожу. Портье пропускает меня. Смотрит вслед. Куда — думает — уходит ночью молодой иностранец?
Выхожу. Улица. Ни души. Иду. Тихо шумит вода. Бронзовый кабан пускает из пасти воду; огромные здания; ровные, высокие, окна в железных решётках; выступающие нетёсаные камни; линии необычайной красоты и благородства
Вверху дворца светится окно; там виден плафон, в тёмных красках, блестит позолота. Над ровной крышей — тёмное, глубокое небо Италии, сверкают далёкие звёзды
Площадь. И в арках Лоджии, наклоня голову, стоит молчаливо Персей и держит отрубленную голову Медузы. Пиацца делла Синиория. А за горой Фиезоли светит месяц, бросая таинственно лучи по краям зданий красавицы Фиренце. Шлем и лицо Персея осветил месяц, и оно казалось мне среди теней окружающих зданий, дивным видением красоты
— Кто был ты, правитель города, как мог постигнуть талант создателя и дать ему возможность свершить подвиг его? Какой тайной души ты верил, любил артиста?
Мимо проходил полицейский. Посмотрев на меня, он говорит:
— Прекрасное создание.
И показывает на «Персея».
— Да, синьор.
— Не плохой ювелир… Доброй ночи, синьор…
И проходит мимо
*
* *
— Бенвенуто,— говорит девченка в остерии, наливая из кувшина вино, — ты же убил, убил человека, и тебе не жалко?
— Нет, — отвечает Бенвенуто, — мне жаль? Нет. Я убил низменную тварь, наёмного убийцу, убийцу за деньги. Нет, мне не жаль. Ты не смей мне говорить, что жаль убить такую тварь. Нет, ты не понимаешь, где истина, мазериамиа*
— Слышишь, Бенвенуто, не шуми! — сказал, вернувшись, хозяин остерии. — Уходи скорей. Сейчас прошли монахи Святого Иннокентия. Говорят: статуя твоя — дьявол. Она сказала — все слышали — сказала народу: «Грация»… Вот они донесут папе, тогда ты узнаешь…
[{возможный перевод} ma verita mia — но правда за мной (ит.)]]
*
* *
— Я был в восторге, — говорил Козимо Медичи прекрасной донне, когда вы сказали, что пойдёте за Бенвенуто, за его созданьем, что готовы принадлежать ему. Это не скромно, донна. Опасайтесь, артисты капризны…
Гордая донна, покраснев, ответила:
— Я не думаю, чтобы у Бенвенуто не было вкуса…
*
* *
— Бенвенуто, странно мне,— говорил Козимо Медичи, что ты не был на площади Синьории в день твоего торжества. Что с тобой?
— Много врагов… Я не Персей. Я бы их испепелил головой Медузы. Я не был там.
— Бенвенуто, но там была донна Беатриче, она выражала восхищение твоим созданием…
— Я знаю. У неё такая хорошенькая горничная…
И Бенвенуто расхохотался
*
* *
Прошли века, времена изменились. Художники понимали, что свобода — в них самих, что она самое ценное для вдохновенья. И вельможи прежних, забытых времён, не поучали художника, — им даже в голову не приходило того, они были его духовными друзьями. Изменились вельможи, изменились художники…
*
* *
Дивной сказкой казалась мне Италия. И красавица Флоренция, Палаццо Медичи, Микель Анжело <…>